Александр Юм – ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (страница 55)

— Понял. Буду.

Астра сидела возле двери, опираясь о стену. Только сейчас я опомнился. Амба. Через два часа мне уходить, а я дрых, как сволочь. А она сидела рядом и гладила меня — я это во сне чувствовал.

— Ась, ты, наверное, домой звякни. Или давай я, тут дело такое, что…

— Настя знает, где я.

Подойдя ближе, снегурочка положила мне руки на плечи.

— Поцелуй меня.

— Астра…

— Молчи.

— Астра, нельзя…

— Молчи, я уже все решила.

Вырвавшись и вскочив с дивана, на котором сам не знаю, как очутился, я закричал:

— Ты не понимаешь!

В ее глазах вспыхнуло белое пламя, будто в грудь толкнувшее меня к стене, и я застыл в сковывающем гипнозе — руки и ноги не двигались. Только и смог выговорить:

— Прекрати. Нельзя…

И в это время громко ударили часы, отбивавшие полночь.

Астра подняла голову.

Вся она тянулась ко мне; вся ее суть, душа, чувства и помыслы. Но тем сильнее было державшее меня «нельзя».

— Почему нельзя, Андрей?

— Это неправильно…

— Неправильно? Любовь не бывает правильной или неправильной. Она просто есть.

— Нет, Астра.

Она усмехнулась:

— Почему ж ты у меня такой, а?

— Какой еще такой?

Принцесса чуть склонила голову, глядя мне в глаза, и в этом взгляде было все: нежность, любовь, прощение и какое-то совсем взрослое понимание моей самоотреченности.

— Жил на свете рыцарь бедный… — Как только принцесса начала говорить, холодное оцепенение, державшее меня у стены, прошло.

— Ась, ну это все ненадолго. За сколько там немцев мы раздолбаем… Месяц! Ну, пусть за два. Вот представь… Я буду раненый — в госпитале, с героическим, но не смертельным ранением. А ты приходишь в самый нужный момент и спасаешь меня! Так что твой бедный Йорик…

— Рыцарь, — поправила принцесса. Она взяла из раскрытого альбома карточку и стала читать, глядя на мое фотографическое изображение. Напряженная тишина раступилась, оттеняя печальный голос снегурочки:

Жил на свете рыцарь бедный. Молчаливый и простой. С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему. Возвратясь в свой замок дальный, Жил он строго заключен, Все влюбленный, все печальный, Без причастья умер он; Между тем как он кончался, Дух лукавый подоспел, Душу рыцаря сбирался Бес тащить уж в свой предел: Но пречистая сердечно Заступилась за него И впустила в царство вечно Паладина своего[67].

Астра приложила фотографию к груди. Ресницы ее дрогнули, отпуская в долгий путь слезинку; пробежав свой извилистый путь, она скатилась к опущенному уголку рта— наверное, затем только, чтобы подсмотреть, как слетает с губ принцессы отчаяние души:

— Бедный, бедный рыцарь…

Глава 18

ЗОРГ

— Слушай, Руис, откуда имя такое взялось — Эрмагунд? — любопытствовал Сарафанов, разливая по чашкам наркомовскую жидкость. — По-немецки, что ли?

Хавьер, перекладывая бумаги в Костином шкафчике, извлек мышиного цвета папку и протянул ее через стол.

— Т-э-э-к, — заслюнявил пальцы Михей. — Эгунд, он же Ифрис. В скандинавской мифологии повелитель подземного огня. У финских племен — дух болотного тумана, выходящий на поверхность и нападающий на людей. Возможно, Эгунд — это скопление статичного электричества в почве, либо атмосферная воронка, забирающая воздух подобно небольшому водовороту… Так… угу-м… ага… О! Наиболее известный случай, подтвержденный свидетелями, произошел в 1822 году близ Юккалы и вызвал смятение умов. Изгнание болотного духа описано старцем Антипием в «Житиях»… А поновее ничего нет?

— Пособие читай, — сказал и потом ругнулся по-испански Руис, — и тебя, кажется, поставили пить водку. М-м-м… лить водку!

— И что, и налью. У тебя в Мордобе днем с огнем такой, а?

— В Кордобе, Михельо. Понимаешь, в Кор-до-бе!

Испанец возмущался, размахивая кожаными рукавами, но размах был чуть больше, возмущение чуть громче, а гораздо больше обычного закатывание глаз убеждало, что их владелец кричит больше из привычной необходимости. Их что-то крепкое связывало, иначе взрывной камерадос не позволил бы ухмылки в адрес милой Родины. Да и Сарафанов не стал бы ерничать. В безусловном признании Хавьера как храбреца и умелого воина была изрядная доля уважения к его стране.

Испанская республика стала первой ласточкой грядущего коммунизма в Европе и, когда империалисты развязали там войну, я вместе со многими товарищами подал заявление универовскому военпреду с просьбой отправить меня на борьбу с контрреволюцией. Мы все ненавидели генералов Франко и Мола, подлых марокканских стрелков, а возвращавшиеся оттуда наши летчики и танкисты казались девчонкам недосягаемыми богами в сверкании рубиновой эмалиорденов. В те годы далекая Иберия, прежде никак с Россией не связанная, стала нам близкой и братской по духу, и как родных приняли мы детей испанских коммунистов после падения республики. Дети выросли и встали на защиту своей второй отчизны.

Было интересно смотреть на лейтенанта Руиса в том плане, что потомок грандов, чей далекий предок завоевывал Америку с Кортесом, сидит здесь, граненый стакан возле него и ругается потомок Донкихота с Михеем за какую-то по-жлобски утаенную инструкцию по защите от дурного глаза. Мелькнуло как бы воспоминание о будущем, где на берегах Сены поют с нашими танкистами французы под сорокаградусную, индийские партизаны вшивают в чалму красную ленточку, а где-то в Африке стучит школьным мелом русская учительница, выводя кирилицей под портретом Сталина: «Дагомея — …цатая республика ВЕЛИКОГО СОВЕТСКОГО СОЮЗА». А еще лет десять спустя, сидит товарищ Руис в каком-нибудь Мендосском райкоме и получает втык за срыв поставок апельсинов народному хозяйству…

— Ну вот, готово, теперь только попа дождаться! — Сарафанов протер невидимую пыль на стаканах и вдруг, устыдившись неумеренной готовности приступить к поминкам, отошел к деревянной полке с тетрадками.

— Андрей Антонович, ты у нас грамотный, подойди, глянь, что здесь.

Я подошел к Михею, затем присоединился испанец, и мы втроем стали глядеть в чудную математическую вязь. Тетрадей насчитывалосьпять. Все они, заполненные мелким Костиным почерком, посвящались какому-то из разделов физики. Какому — я точно сказать не мог: формулы, схемы, рисунки, опять формулы. Немногочисленные тарабарские фразы: буквы знакомые, но о чем письмо — тайна египетской гробницы.

Речь шла о движении субатомных частиц в магнитном потоке. Записи отделялись друг от друга либо числом, либо восклицательным знаком. Иногда через весь лист шла надпись красным: «радиодиапазон», «световой передатчик», «основное — избыточность концентрации» и тому подобное. На одной страничке было выведено: «Сталин — почетный академик. Браво!». Вырывать ее я не стал — что Косте теперь…

Тетрадь заканчивалась словами: «Ивич дурак. Гаринский гиперболоид возможен, если подобрать активатор».