Александр Юм – ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (страница 47)
— А те, другие парашютисты, чего тогда разбивались?
Лейтенант заговорил после долгого молчания.
— Я в дурдом съездил. К единственному выжившему из четырех. Так вот, он женихом Витей ее и оказался. «Марина Филатова ушла, — говорю ему, — совсем ушла!» Витю прорвало. До этого молчал, как репа, а тут, будто с горки — крики, сопли, слезы… Во время прыжка все погибшие Марину повстречали… Она каждую пятницу — в день последнего полета — искала в воздухе своего суженного… Десантники-то здоровяки, а разрыв сердца… Чего ты хочешь — месяц назад на похоронах за гробом шли… Так что, четыре сбоку, ваших нет. Мне тогда «благодарность» в приказе и «неполное служебное» — не смог я фугас на нее поставить. Первый и последний раз не смог… Такая красота, прям, как поколдовала.
Стало понятно, куда крутит Михей. Слов нет, захватывающее это действо — свет во тьме и неземной красоты существо. Особенно, если оно плохого тебе ничего не делает. Белая Наташа нужна была мне только для того, чтобы узнать, что значат ее слова об Астре. Однако Сарафанов цепко следил, отрезая любую попытку приблизиться к зданию.
— Не дури, — стал на дороге Михей и выразительно поправил за поясом тэтэшник. А испанец, вроде бы невзначай, зашел со спины. Гад иезуитский. Я сдался на милость победителей, получив в ответ бормотанье об инструкциях, порядках и прочем соусе.
На проходной Михей позвонил саперам и шифровальщикам, а потом повернулся к дежурной.
— Так что, Постникова, разлилась в вашем цеху азотхлоркарбидная кислота, — ввернул термин похимичней Сарафанов. — Пары! После таких паров не то что Белую Наташу — господа Бога увидеть можно. — И, нависая над слегка обалдевшей вахтершей, объяснил, что скоро будут дегазаторы и в течении суток ликвидируют неполадки.
Ну, насчет суток не знаю, а поломать комедию шифровальщикам придется.
Свободного транспорта в конторе не оказалось, но Евграф наобещал по телефону, что нас подкинет по воде патруль «Шторма», и в ожидании катера мы заскучали в сонной вахтерской.
Руис мгновенно заснул, смешно зажав кулаком фонарик, Михей крутился возле окна, поглядывая в мою сторону. Наконец, не выдержал и спросил шепотом:
— Что Наташа Белая тебе сказала?
Чёртом дернутый язык мой врал, болтая какую-то ересь. Михей, сидя на подоконнике, как на переменке в школе, кивал, не глядя в глаза, и фальшиво зевал. А когда я замолк, Сарафанов на полном серьезе сказал:
— Андрюх, что б она тебе не говорила, плюнь — обманет. Даже самые-самые из них — враги наши смертные.
Смазывая блестящий воронением разрядник, я холодел от предчувствия надвигающейся беды. Слова Наташи не выходили из головы. Я гнал нежданные мысли, но, расступаясь подобно воде, они не уходили вовсе.
— У тебя еще бинт есть? — спросил Михей, затягивая потуже узел грязно-серой марли на кисти.
Без толку пошарив в полевой сумке, я хлопал по карманам, а когда добрался до того, в котором лежала фотография Астры, понял, что он пуст.
— Что? — Сарафанов, всматривась мне в лицо, склонился с подоконника. — Что случилось?!
— Фотокарточку Астры потерял там, в цеху! Понимаешь?
Михей неожиданно улыбнулся.
— Так беги скорей.
И я побежал за карточкой…
Глава 16
Тринадцатый дом
— Заворачивай! Заворачивай! Правее, правее, я тебе говорю! — мужик в танковом комбинезоне кричал, прилипая к стеклянному окошку грузовика.
На «яшку» — ярославский грузовик, первых выпусков, когда только и было хорошего в автомобиле, что он свой, советский, — тихоходного и неповоротливого, мастера-самоделкины из ГНТО прилепили громоздкий короб с длинной резиновой кишкой, и походил он теперь на гибрид слона с мотоциклом.
— Васька, врубай помпу! — махнул рукой «танковый мужик» и уставился в мой документ.
Бумага убеждала, что я тот самый старший лейтенант Саблин Андрей Антонович, «врид командира ОСМАГ-2», который ответственен за «полную очистку треугольника река Фонтанка — улица Пестеля — улица Моховая».
Это был уже тринадцатый дом, где мы проводили зачистку и, если бы не прямое указание начальства «пошуровать на треугольнике посильнее», ограничились бы осмотром — сил почти не осталось.
Наблюдающий за работой механиков Костя, до этого лишь посмеивающийся, вдруг стал орать на мужика в комбинезоне:
— Куда шланг суешь, балда?
— Тебя забыл спросить, — не полез тот в карман за словом, и Волхов, относящийся к своему младшему лейтенантству с легкой иронией, внезапно ощетинился:
— Ты как со старшим по званию разговариваешь?!
Получилось плохо. Получилось тонко и визгливо, совсем как у белого офицерика из кино, и невидимый в кабине шофер спросил, куда, по мнению «товарища старшего по званию», нужно совать дезактиватор.
— В подвал шестой парадки, — твердо сказал Волхов.
— Смотри, считаю, — шофер стал загибать пальцы, — один, два, три…
Костя ткнул пальцем в ярко алеющую цифру «6» в противоположной стороне дома.
— Оттуда надо начинать!
Окончательно добил «экипаж машины боевой» Руис. Не знаю почему, но испанец набрал в горсть жидкость из шланга и попробовал на вкус. Раз, другой… А потом задумчиво поинтересовался:
— Вы раствор готовили?
«Танкист» мигом очутился на горбу автомобиля, заглянул в мерник. Секунд пятнадцать его лицо делило выражение озабоченности пополам с интересом, потом набежало прохладное облачко на брови и сползло, извиваясь, на подбородок.
— Вася-я-а, я клапан забыл открыть.
Вася молчал.
— Вася, чё делать-то? — выдержав паузу, добивался убитым голосом мужик.
— Вручную крути, гад!
Тонкость в том, что машина самостоятельно крутила соль только при движении автомобиля. И теперь им предстояло вручную и с энтузиазмом крутить механизм, потому что бензин в городе считали не то что на бочки — на литры.
— Давай крути, балда, — шофер толкнул напарника.
И закрутилась невидимая шестерня, толкая в ламинарную воду белый порошок в ярких блестках — каменную соль с добавками аргентита и свинца.
Обработка солевым раствором мест возможного появления господ из преисподней, это, на мой взгляд, горчичник при поносе: пойдет ли впрок неизвестно, зато не навредит. С
— Товарищ командир, — шофер Василий переминался с виноватым лицом. — Нам бы минут двадцать на закрутку. Ну, получилось так, — вздохнул он, глядя в сторону. — Замахались вусмерть.
— Ладно, не охай. Двадцать пятый дом обработал? — спросил я, указывая на желтое здание по соседству.
— Так точно.
— Тогда вперед, а мы пока присмотримся.
В маленьком дворике играли дети. До войны это был хороший двор: зеленый и полный веселого шума, а сейчас возле обгорелых пеньков сидело с полдюжины ребятишек, занимаясь странным делом: вставая, каждый подходил к большому кусту и недолго постояв, шел на свое место. Казалось, что исполняется некий ритуал, тайный смысл которого был понятен лишь им — малокровно-бледным человечкам, даже в играх сохраняющим усталую неторопливость.
Костя шел впереди, незаметно орудуя РУНой, и вдруг показалось мне, что ступает он, как бы в сонном желтом мареве, тяжело переставляя ноги. Жарко нависнув, солнце почти закрыло собой небесную твердь, покрывая всё неживой слепящей краской. Даже птицы улетели из этого тифозного небытия. Дети поднимали руки, словно мертвые куклы, и сколько я не всматривался, никак не мог разгадать, кому малыши протягивают ладони. Доносились только их непонятные фразы: молоко двести грамм — очередь — полтина сдачи — макароны вместо крупы по карточке…
Когда Волхов стал разглядывать кустарник, оттуда выскочил шустрый пацан в матросском костюмчике и устремился к ближайшей парадке. Взобравшись на приступок, он зло надул щеки и остановился у тяжелой двери.
— Дяденька, дяденька старший лейтенант, вы Левика видите?! — Егоза в красном банте визжала на весь двор, и сразу же пропало склеивающее время оцепенение.
— Это в матроске который?
— Видели, видели! — девчонка подпрыгнула. — А ты, Коля, просто вредина.
— Сама дура, — смело заявил грязнуля со сбитыми локтями, пытаясь извлечь неподдающуюся козявку. — Левик умер, и его закопали в землю.
— А кто тогда с нами в магазин играет? — упрямо выкатил глаза «красный бант».
Умный Коля засунул палец на всю глубину ноздри.
— Тетя Таня сказала, что нам все это кажется.
— Погоди, погоди, погоди, — зачастил Сарафанов, усаживая перед собой девочку. — Ты говоришь, кто-то умер?
«Красный бант» кивнул.
— Да. То есть, не совсем.
— А как?