Александр Юм – ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (страница 33)

Волхов отозвался из темного угла:

— В носу пальцем потыкай.

— Не, ну давай тута засядем. Подумаем, с перерывом на обед. Сам-то, что предлагаешь? — Михей и не думал обижаться.

— Да не знаю я, — сморщился Костя, надевая наушники. — Хотите — давай кататься.

Я все-таки решил ехать дальше. Какой-то неведомый зов манил к островам, завлекая смутным дрожащим порывом в набережную дымку. Не в мусорных Бабуринских переулках, а там, в соленом воздухе моря, летит неведомый Марат, похитивший мою добычу. Где он сейчас, да и существует ли? Хрипел его имя доктор в больничном саду — и что с того? А от наших версий разве больше толку?

— Слушай, что ты все нюхаешь там? — откомментировал Волхов мое очередное высовывание из окна. — Сломаешься на повороте.

Такой оборот мне совсем не понравился. Костя, конечно, умный, и в «спецуре» не новичок, но устраивать махновское партизанство я не позволю. Поэтому пригладил его слегка:

— Товарищ Волхов, ваши хохмы в отношении старшего по званию считаю неуместным и вызывающим. Потрудитесь не распускать язык.

Обиделся, отвернулся к окну. Ничего, пусть откиснет. А то он, видимо, считает военную дисциплину чем-то вроде прописных, но необязательных к выполнению, девяти заповедей.

Волхову много спускается за мастерство. Он был в отряде боевого применения, испытывающем разработки умников из ГНТО, а всякие хитрые штучки, рвущие ОРВЕРов на части, бойцы очень уважают. Не пойму я его — учился на филфаке, потом к физике метнулся. Понял, говорит, что не сдвину камень мироздания силой мысли, и решил одолеть его электрическим полем. Костя ушел в ополчение с пятого курса физмата, и, уцелев в хаосе первой атаки на Ропшу[50], попал в госпиталь на Суворовском проспекте. Там и отыскали парня комендатурские вербовщики.

Волхов дулся почти до самой набережной. А потом перестал; за трехэтажкой кинулся вправо тощий проулок с десятком домов у обочины, и в нем стоял, перевалившись через бордюр двумя колесами, черный «ЗИС» с хлорными цифрами 46–33 на заднем борту.

— Вот он! Поворачивай.

Надо было сразу бежать к грузовику. А пока наш водила развернулся, пока ударил колесом лежавшую тумбу, пока дал задний ход и, наконец, въехал во двор, фортуна уже показала ручкой «большой привет». Темная сгорбленная фигура прыгнула в машину и вскоре две тройки мелькали уже далеко в арочном проеме.

«Жми!» — орал Михей, и шофер жал, словно дырку хотел сделать на месте педали газа. Нас мотало и вверх, и вниз, и вбок, и если бы не дополнительные рессоры, ландо разбилось бы в первой канаве-перекопке. А так лишь звякало нечто в сложном автомобильном организме, да еще к радикулитному напряжению кузова добавился вой подшипников.

Те, что были в грузовике, сначала не заметили погони, а увидев, сразу же стали стрелять, разбив нам боковое зеркало. Держась за поручень, я глядел на прыгающий в ухабах черный «ЗИС», когда вдруг появилось голубое свечение в кабине.

— Защита, — успокоил меня ставший заботливым Костя. — Хрен знает, что у них там… Не помешает.

Я кивнул и приложился к протянутому им наушнику. Наверху что-то не срасталось и Полюдов нецензурно торопил нашу группу. На закуску сказал:

— Спишь долго. По приезду, я тебе переходящую пожарную каску вручу.

Разозленный, я в колесо попал лишь со второй обоймы. «Зис», подстреленный на полном ходу, развернулся с лихим выворотом и медвежьим раскачиванием.

— Костя, держи водилу! — крикнул я и выскочил, забирая влево.

Всего-то метров десять было до цели, однако, уже перемахнув через капот, мне стало ясно, что незнакомец уйдет. Он прыгал гигантскими скачками, умудряясь держать на плече соскальзывающее тело медсестры. Да еще и стрелял.

— Стой! Стой, с-сука! — бранился Михей, вырывая зацепившийся наган. — Убью!

Но прыгун вломился в окованную железом дверь и исчез в подвальчике. Такие строения очень удобны для всяких беглецов, дезертиров и прочих уклоняющихся от мобилизации. Окошки в них крохотные, разве что спьяну и попадешь. Брать с боем подобную фортецию, имея голый пистолет, — гарантированная дырка в брюхе и место на кладбище. Тот же, кто сидит в подвале, защищен от превратностей огневого контакта хорошей стеной, которая всегда тем толще, чем меньше в ней оконца. Обороняющийся может отстреливать наступающих, не особо рискуя ни жизнью, ни здоровьем. Если, конечно, умеет владеть оружием.

Этот умел. Положил нас, родимый, как горошины в стручке, а на любое движение палил так щедро, будто у него за плечами городской арсенал.

Сарафанов забрался в яму около двери, но лавров не снискал. Чтобы проскочить дальше, ему требовалось выйти за расколотый кирпичный уступ, где попадал в сектор обстрела.

Ожидая, пока у стрелка закончатся патроны, я поглядел назад — как там Волхов.

— Я здесь, — отозвался Костя из-за баррикадного мешка с песком.

— Что их водитель?

— Не знаю, я его ЭТРом обездвижил. Вроде не ОРВЕР. В морской форме, письмо при нем, якобы от мамы из Челябинска. А тебя Полюдов опять зовет по рации.

Сквозь царапающий шелест и треск радиоволны принесли диетический баритон Евграфа:

— Долго чешетесь.

— Ну, извините. Как умеем.

— Щетинишься, ротозей? — голос начальника подернулся изморозью. — Надо было смотреть лучше, — и чмыхнув, продолжил: — Докладывай.

— Объект предположительно обнаружен и укрылся в каменном строении. В строение проникнуть не могу — блокирована дверь, и объект ведет огонь из пистолета.

— Ну и что делать собираешься?

— Я думаю, человек пять стрелков подключить, с автоматами. Какая-то часть проходила на Сестрорецк, возьму из отставших.

— Хорошо. Только тебе осталось минут… минут пятнадцать.

— Товарищ подполковник! Я не успею. Мы не готовы!

— Все. Это приказ. И чтоб Марвич не зацепили своими подключениями.

Не знаю, как бы все сложилось, если б не двигалась по проспекту автоколонна. Уже исчерпали мы к этому времени пришедшие на ум способы извлечения затаившегося похитителя. Косте пилотку порвали в клочья меткие пули, Сарафанов распластался около железной двери, а подвижек не было.

Был только избыток усердия, и когда задыхающийся грузовик вытянул из-за поворота куцую пушчонку, решение созрело в какой-то суетливой горячке — лишь бы делать что-то, лишь бы не торчать пнем, считая уплывающие секунды.

Пушку я расположил за обочиной, вправо от амбразуры подвала, и, дождавшись, когда Сарафанов очистит площадь боя, крикнул, не прислушиваясь к ответу:

— Выходи, падла, а то похороню там! — И обернувшись к бледному заике-сержанту, скомандовал: — Орудие к бою. Цель номер один — подвал разбитого здания, возле телеграфного столба. Болванкой!

Вести огонь из пушки по врагу доводилось мне всего трижды. Самый первый раз на Даугаве, где командарм-8 пытался собрать разбитые свои части. Кровавый июнь 41-го разбил нашу сказку, но тогда мы еще этого не знали и неотягощенные незнанием бились до смерти в пограничной баталии. Тогда у людей еще не ослепла вера, а бесчисленные наши танковые атаки позволяли думать что вот-вот, вот еще чуть — и повалится наземь фашист, и пойдет Красная Армия на запад, освобождая трудящихся всех стран.

В тот первый бой батарея дала всего два залпа, а потом немецкие самокатчики стали долбить осаждаемый берег из пулеметов. Мотоциклистов прогнали, но быстрые и наглые, как мухи, они постреляли лошадей, а вытащить орудия из чавкающей грязи вручную мы не успели.

Зато второй раз стрелял долго и от души. Только вот не попал никуда, потому что не мог брать верный прицел после двухсот грамм, а без водки тащить полуторатонную «дуру» восьмой или девятый раз бросаемыми на пулеметы красноармейцами было невозможно.

А за третий бой получил я Красную звезду. Тогда уже меня поставили комиссаром упредзаслона, и в одно замечательное утро выяснилось, что кроме нас и покалеченного батальона НКВД перед немцами больше никого нет.

— Эта дорога последняя артерия между Вешенками и Дятловым, — водил забинтованной рукой, с одним торчащим пальцем, чекистский майор Гараев и обильно уснащал воздух матюком, — у меня… две… пушки, бери… их политрук, и… держи, сколько можешь… развилку.

Первым же снарядом разбили мы немцу ходовую передачу. И сидело, видно, с нами «индейское счастье», потому что следующий выстрел, по выражению матроса-наводчика, тоже был «фартовый». Легкий «панцер», то ли по дерзости своего командира, то ли от дурости, обходил своего незадачливого предшественника почти боком к нашей позиции. А много ли надо 20-ти миллиметровой железной коробке с бензиновым движком? Попал наводчик в самую башню, а там своих порохов под завязку.

Когда ветер, сбив дымную шапку, дал узреть плоды ратного труда, немцев уже не было. Танкисты не стали испытывать судьбу. Их машины гудели в тихом овраге, налаживая обушок для следующего удара, и потихоньку размножалась пехота. Бить они станут в другом месте, благо наша истаявшая дефензива походила на гнилой забор — один столб подпер, а другой рухнул. Поэтому и вынесли мы одну пушку метров на двести пятьдесят ближе к правому флангу.

Орудийные расчеты были флотские — из тех остатков морпеховских цепей, что атаковали Красное. Не шибко умелые и без тени смущения. Опуская боковые упоры, кто-то схватил замок и отбил пальцы, ящик со снарядами упал на землю; остальные силились перевести орудие в боевое положение, пока я не откинул крючки.