Александр Юм – ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (страница 26)
Петлицы честной еленинской гимнастерки, надетой взамен докторского камуфляжа, воронели черной выпушкой[35].
— Здравия желаю.
— Давай-давай, садись. У меня тут маленький бардачок, так что просачивайся к столу, где можешь.
Помещение захламили штабеля расхристаных папок, бумажные рулоны и ящики. Пузатый лендревтрестовский шкаф с оторванной дверцей занимал половину площади, и настолько была непохожа здешняя анархия на иезуитские кабинеты «кадров», насколько сам Еленин не походил на чиновника.
Говорят, театр начинается с вешалки. А я могу добавить из личного опыта, что любая мало-мальски серьезная организация начинается с управления кадров. ОСКОЛ ― организация серьезная. Это я понял по легкости, с какой меня туда забрали из армии. А вот осознание, почему «на кадры» в такой серьезной организации посадили этого размашистого ухаря, было делом, требующим серьезных и длительных размышлений.
— Я дело твое пролистал, ознакомился в общем контуре, ― сказал Еленин, зарываясь в кучу бумаг на столе. — Ты чего на кафедре в «универе» не остался?
— Ну, как вам сказать…
— Во-первых, правдиво, а во-вторых, давай на «ты», не голубая кровь.
— Понял. Группу профессора Андриевского расформировали по делу о вредительстве.
Еленин вытащил из кучи массивный том и подпер им заваливающуюся тумбу.
— Слушай, а ты чего вообще в историки подался? Шел бы в красные инженеры. Или в интеллигенцию захотелось?
— Да кой там черт в интеллигенцию. У меня отец командир Красной Армии, по гарнизонам все… Я лет до пятнадцати мужиков в штатском за людей не считал. Так, думал, шушваль гражданская. Потом в училище два года.
— «И плащ, и шляпу, и пиджачный носовой платок затмит сиянием хромовый сапог»?
Я кивнул и, улыбаясь, продолжил:
— В театр при шашке ходили. Если б не Кара-Агыз…
— Контузия?
— Да. Ручной гранатой.
— Каску надевать надо. — Еленин с довольным видом открыл дверцу монументального шкафа. — Я тут чаек пока сварганю, а ты почитай. Немецкий знаешь?
— Да пойму как-нибудь.
— Вот и читай.
Он зашуршал в углу и через минуту донесся запах давно забытого напитка.
— Ты что там принюхиваешься? — Голос политрука рассыпался смехом. ― Побалую, так и быть. Что враг брешет?
Газета была старая. Немецкий «маршевый лист» (вроде нашей армейской многотиражки) за восьмое августа прошлого года. Что в этой бумажке было интересного, я не мог понять, пока не увидел фотографию с текстом: «Латышская деревня Клаапс, сожженная красными бандами». Этих Клаапсов, Ширг и Пярнасов, я прошел немало, когда мы драпали на восток. Они спеклись в памяти неотделимо-чистые, как их сосны. Но Клаапс я запомнил — там нас пытались спалить чухонские кулаки.
— Ну, как умственное красноречие немцев, лейтенант? Зачем ты уничтожал мирных селян?
Давимый пристальным взглядом Еленина, я вспоминал июльский разгром сорок первого. Тогда фон Леебза семь дней превратил «Прибалтийский особый» в несколько куч битого железа, между которыми бродили ошеломленные люди. Многие дрогнули и, бросив оружие, ушли в германский плен. Другие тоже дрогнули, но встретили иноземцев со сломанным мечом в руке и погибли как настоящие воины. Не убитые в пограничных сражениях и не сорвавшие красные звезды шли к своим через леса и болота. Кто-то переходил фронт тихой ночью, кто-то пробивал огненную линию, жгущую нашу землю от Прибалтики до Черного моря. Где-то наши подразделения второго эшелона атаковали врага, сбивая передовые отряды, где-то немцы сыпали в тыл парашютистов и вбивали танковые клинья. Потом вдруг у самих немцев под боком возникали наши части, наступающие по старым планам.
Вся эта круговерть швырнула меня за опушку сорного леса под Елгавой. Начальник особотдела мотобронебригады, маскировавшейся в том ельнике, учинил допрос по всей форме. Пять часов я рассказывал одно и то же, пока не уснул прямо за допросным столом. По окончанию расследования мне возвратили оружие и направили в батарею. Только я был в состоянии «ни жизнь, ни смерть», и как добрался на позицию, не могу припомнить.
Никто не знает, как повернет свое лицо судьба. Тем более, если она надела гимнастерку цвета грязной земли[36], а колесо фортуны, громыхая траками, чадит бензиновым перегаром.
Адъютант, вручавший мне, словно смертный приговор, назначение, был убит в штабном грузовике, а я, оставшись целым после серии боестолкновений и штыкового боя, вывел семь человек почти к своим. Тогда и попался нам этот крысячий хутор. Уставшие донельзя красноармейцы поп
Местные дойчи уже готовили на рукава повязки с красными факелами [37].
Прибившийся к нам по дороге летчик рассказал, что двое бомберовпрыгнули с подбитого бомбардировщикаи попали на одно село. Командир грохнулся на площади и сломал ногу, а штурмана отнесло ветром за окраину. Но он успел увидеть, как топорами рубили его товарища. Летчик приземлился около дороги, сразу попав на колонну «тридцатьчетверок», ради такого дела повернувшую пять «моторов» и устроивших ливонцам «красную пахоту» ― ни одного целого дома не оставили.
Народ уснул, постов я не назначал (идиот), но примкнувший к нам пограничник Городнянский по собственному почину сидел у двери. Видимо, его потом сморило, потому что разбудил нас треск головешек и чей-то вопль: «горим, братцы!» Городнянский (земля ему пухом) перед тем как заснуть, вывернул петли.
Втянув калитку, мы выбросили две гранаты на воздух, а затем, стреляя и визжа, положили десяток недоарийцев-поджигателей и ушли, запустив хуторянам красного петуха.
Гранаты в дома не кидали, жалко боезапаса. Правда, забрали с собой пернатую живность и толстую девку. Девку цапнули из-за плетеной корзинки, за другое я отбил бы руки. Но в ее лукошке был не только самогон, а еще медвежьи патроны, дробь и четверть керосину в тряпочке (у многих хозяев были охотничьи ружья). Вряд ли нашла она своего благоверного в живых, а если и нашла, то муженек точно ей не обрадовался.
— Так-так-так, ты и автограф свой оставлял, наверное? — спросил начкадров, ставя передо мной дымящийся стакан.
— Зачем?
— Ну как, зачем? «Записав свое имя и званье…» Откуда у них твоя анкета? Читай!
Я пробежал глазами частокол острых букв и таки да: «комиссар Саблин и его подручные». Дальше опять шла фотография с трупами людей в советской военной форме.
— Ну, думай, думай. Как немцы прознали твое имя?
— Наверное, пацан сказал.
— Какой еще пацан?
— Да местный. Мои ребята его из кустов вытащили ― прятался. Вот. А потом Лисицын заорал: «товарищ политрук, товарищ Саблин, тут еще один!» Убивать не стали, малой еще… Гаденыш. Наверняка он, больше некому.
— Ладно, хрен с ним. Потом сыщем. ― Еленин аккуратно сложил газету и похоронил ее в обширнейшей папке. — В рапорте на имя начособотдела, майор Акимушкин описывает противозаконные действия некоего политрука. Фамилию он точно не помнит ― военная такая фамилия на букву «б». Но опознать готов в любую минуту. И этот самый политрук, — Еленин углубился в текст, — «физически воздействовал на командира в два раза старше его по званию». И сдается мне, что этот тип на букву «б» и есть Саблин Андрей Антонович. ― Еленин посмотрел в другую бумажку и, громко отхлебнув, процитировал: ― Командир Красной Армии, проявивший мужество в боях с германским фашизмом и решительность в деле охраны гособъектов Ленинграда.
Еленин подвинул блюдечко с парующим чаем.
— Решительность это, брат, хорошо, но не до такой же степени, чтоб майоров бить!
Я осторожно подул в блюдце. Мать бы его, этого Акимушкина… Уже тогда было видно, что дерьмо ползет из него через край. Ну, зацепил я этого хлюста кривоногого, уж больно противен был: тряс наганом, орал… А от бумажек его липой за километр несло. Какое-то предписание доставить нормировочные таблицы аж в Киров! И число стоит недельной тухлости. Одним словом, «мне в тыл по секретному делу». С ним еще двое… А главное — машина у них. Новый «ЗиС» и зенитный пулемет в кузове.
Когда фрицы посыпали мины, усадил я их в окопы, как желудей, а майору начистил внешность. Совсем зарвался: прыгнул на мой мотоциклет и хотел смыться. Да так резво, будто в том Кирове масло прямо на мед мажут. Я его расстрелять хотел, как дезертира и труса, но не случилось. Немцы пустили два танка в тыл, и началась суматоха.
Оба танка застряли, боец Ломакин забросал их сверху горючими бутылками, и до вечера все успокоилось. В бою один из нормировщиков погиб, другой проявил себя вполне прилично, а избитого и связанного майора забрал адъютант. Вместе с грузовиком и пулеметами. Он спросил командира, чтоб отдать пакет с приказом, и отчего-то удивившись, что Матюхин убит, отдал пакет мне. Грузовик запылил к чернеющему на востоке лесу, а вскоре снялся и мой отряд, потому что немцы перерезали шоссе и скоро должны были захватить Гдов.
— Расстрелять, говоришь, хотел? ― нежно пропел Еленин. — Эт серьезно. Только чего ж ты, такой серьезный и решительный, не исполняешь свои прямые обязанности?
Он вытащил очередной документ и углубился в текст.
— «Довожу до сведения командования, что врид[38] комзаслона Саблин проявил недопустимое малодушие и слабоволие в бою с немецкой пехотой. Видя бегущих с поля боя предателей Красной Армии и народа, мл. политрук Саблин не отдал приказа на стрельбу в трусов и паникеров. Если бне появление наших танков, бегущие номерные стрелки смяли б боевые порядки, и мыпотеряли переправу».