Александр Юм – ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (страница 20)

— Ты, кстати, от Далматовой тогда целый ушел? А то она так посмотрела…

— Как?

Ветка медленно повернула голову, поправляя полотенце на длинной белой шее.

— Слушай, друг любезный, а у тебя с Астрой не шуры-муры часом?

Я невесело покачал головой.

— Не, Ветка, у нее ухажер в Питере есть. На блатного похож, с фиксой.

— Ероха, что ли? — Полтавцева с непонятным смешком махнула рукой. — Тоже мне кавалер — гопота Заохтинская.

Ветка отошла в угол и, спрятавшись за шкафом, стала переодеваться.

— Так, а чего он сюда к ней ездит?

Из-за шкафа донеслось:

— Ну, ездит и ездит. Там другое вообще…

— А с кем она тогда?

Полтавцева зашуршала чем-то, отзываясь:

— Да ни с кем! Аська такая, знаешь, «принцесса нездешняя». Вроде с виду нормальная девка, а насчет всякого-такого…

Шорох разнообразился надсадным скрипом дверцы, вслед за которым послышалось Веткино чертыхание:

— Саблин, там это… нигде ничего не лежит?

— Что не лежит?

— Ну… — Полтавцева зашипела. — Бюстгальтер.

Интимная деталь обнаружилась под сумкой возле маленького зеркала.

— А чего он большой такой?

— Убью гада, — погрозилась Ветка и скоро вышла, поправляя горошистое платье. В сочетании с только что подсмотренным, была она просто чудесна в этом пахнувшем летней зеленью наряде, и досадно стало, что не могу я в нее влюбиться.

— Ветка, а у тебя есть кто?

Она, чуть согнувшись, поправляла в зеркале что-то на голове, косясь в мою сторону:

— Леша есть, Емельянов.

— А-а, это худой такой, как глист!

— Сам ты глист. Лешик, между прочим, боксер-разрядник. У самого Осечкина тренируется. И растет над собой в плане культуры, в отличие от некоторых… — Ветка достала тюбик с помадой, но подумав, спрятала его обратно в сумку. — Ты вот на Далматову заглядываешься, я поняла уже. А если она вся такая принцесса, следовательно, ей нужен кто?

— Принц!

— Правильно. А ты, Саблин, при всем моем к тебе расположении, — Ветка критически оглядела меня с ног до головы. — На принца никак не тянешь.

Раскритикованный Полтавцевой в пух и прах, я, тем не менее, открыл ей дверь и мы пошли по коридору, ведущему прямо за стадион.

— Авдей! Авдей! — орал конопатый шибздик, нетерпеливо подскакивая на левой ноге. — Авдей, опоздаем!

Кусты невдалеке зашуршали и какой-то пацан, видимо, этот самый Авдей, выбежал на песчаную дорожку, застегивая ремень. Конопатый торопил:

— Быстрей ты, скоро бег с препятствиями начнется.

Бежали работницы канатной фабрики. Лица их скрывали противогазы, но болельщиков это мало тревожило. Девки были молодыми и здоровыми, бежали на совесть и мужики поддерживали красавиц так бурно, что поломали несколько досок деревянных трибун.

М-да, неплохо. Я задымил в ожидании следующих «скачек».

— Любуешься? — Голос Степы, моего соседа по комнате, скользнул в паузу аплодисментов.

— Есть чем.

— Да… Слушай, Андрюха, тут патроны давали. Гадость редкая. Мало того, что порох никакой, еще и гильзы железные.

— А ты их смазывай.

— Да мажу я, а толку нет.

— Тряпочкой попробуй. Тряпочку намочи в ружейном масле и три. Главное, чтоб не салом. На сало разная дрянь липнет, винтовку испортишь.

— Попробую, спасибо. — Степа стрельнул папиросу и, чиркая длинной спичкой, выдавил: — Слышь, тут дело такое… Ну, в общем, это… — спичка все не загоралась и он сломал ее, выкинув вместе с папиросой. Словом, треп идет, что вы там с одной подругой будто бы… — Степа хлопнул пятерней по сжатым в трубку пальцам.

— Ты че?

— Я только разговор передаю.

— Да меня с Варькой и не видел никто, кроме тебя и Зеленого.

— Какая Варька! На тебя Далматову списывают. Комсорг, как ошпаренный, бегает — бытовое, мол, разложение. Ты вроде как пьянствовал с ней, ну и всякое там… Жуков пряник еще тот, так что — будь готов.

— Всегда готов.

С Юрочкой у меня были давние счеты. В Ленинграде он работал литейщиком на машзаводе «Вперед» и был в цеху не освобожденным комсоргом. Видимо, имелась у Жукова сильная тяга к умственному труду на общественном поприще. А образования не было. Вот и пнулся Юрочка, стараясь получить место у конторки. Членствовал во всевозможных бюро, добросовестно выявлял вредителей на собраниях, пролезал на всякие там инструктивные совещания и, наверное, маму родную поменял бы на благодарность в личном деле.

Здесь он тоже развил деятельность очень бурную, выискивая в повседневных мелочах следы подлой деятельности врагов социализма. Неизбежные житейские проблемы он клеймил «уродливыми отклонениями в деле соцкультфронта», неудачные стрельбы — «предательством интересов вооруженного пролетариата», а что-нибудь вроде танцулек с портвейном махом заносил в «бытовое разложение».

Конечно, «бытовуха» не шпионаж в пользу Англии, но в 37-м этой гребенкой хорошо прочесали многих руководителей комсомола. А Жукову светило место в райкоме и старался мальчик за совесть. Неплохо мог замутить воду комсорг и плавал в ней жирной плотвой, копая донную грязь. Одного зацепит высланными родственниками, другого — обеденным пятном на газете с речью Вождя, еще кому-нибудь устроит гнилую подсечку и устроит так, чтоб от него зависело — упасть человеку или подняться.

Большинство, понятно, избегало конфликтовать с Юрочкой. Всем хочется покоя, каждый несет за плечами торбу мелких грешков и кому в радость разжиться неприятностями, если даже сам Еделев — комполка запаса при белой как снег анкете — взят был на прицел Жуковым в «плане борьбы с канцелярским стилем руководства».

Правда, такой мамонт, как начлагеря, ему не по зубам. Герой Энзелийского десанта, ранен под Новобаязетом[23], грамота от ЦИК Дагестана и револьвер с именной табличкой. Да и время сейчас другое.

С ежовщиной покончено, самого предателя-наркома осудили, кажется. А во главе ЧК вождь поставил Лаврентия Павловича — преданного соратника по Кавказу.

А Юрочке наверх — ой как хочется! Потому и гнобит людей. Курсанты не менее нашего терпели от его выходок. Когда административный пыл комсорга охладевал, он лез в стрелково-спортивные дела. И сильно тускнел народ, когда деятель этот залезал в учебный процесс. А Юрочка брал прошлогодние невыполненные обязательства и обещал выполнить их! Уж лучше б наполнял что-нибудь большевистским содержанием… Оно б все ничего, только стрельба из пулемета на лыжах зимой проводится по снегу. Чтоб, значит, лыжам было по чем ездить. А дураку и август — зима, главное — отчитаться.

Ну и отчитался: в спешке не проверили матчасть и коробка «Максима» раскололась. Жуков завизжал «держи вора» и хотел перевести стрелку на Мишку Андреева, здорового мрачного парня с Правого берега[24].

Сначала давил на халатность и расхлябанность, потом вошел в раж и поставил вопрос о вредительстве. Я последний работал с этим номером и знал, что там слабо натянута возвратная пружина. Повесил бирку «неисправно — в ремонт» и все записал в ремкарточку. А этот дурак в нее даже не глянул — невтерпеж было.

На собрании я прижал Юрочке хвост. У-у, — вопил тогда Жуков, — а-а! Третирование, так сказать, актива. Но в тот раз его «стишки» обычного действия не возымели и гад утих. А теперь вот дождался лучших времен.

Хоть и не грело меня вмазываться в гадючную распрю с Жуковым, но раздуваемые искры надо было срочно гасить. Ведь будет копать и копать, сволочь. Почему, интересно, подобным типам в радость мучить людей? Мозги у них так повернуты или крутая жизни тропа отняла на поворотах отпущенную по рождению человечность? Жукову судьба ее отмерила лет до шести.

В школе он, наверное, ябедничал педагогам, затем перешел к более крупным пакостям и к двадцати своим неполным превратился в окончательную гниду…

Забытая принцессой черно-полосатая футболка была накрыта воняющей самогоном книжкой, означая, надо полагать, разврат и пьянство.

— И что ты на это скажешь? — требовал ответа комсорг, обводя плавным барским жестом улики грешного бытия.

— Что, интересно в чужом белье ковыряться?

Я собрал вещи, стараясь удержать остатки спокойствия.

— Положь на место! — Жуков заверещал и разом пропала вальяжная чиновничья спесь. — Я тебе устрою чистку рядов!

— Плевало захлопни.

Юрочка схватил край футболки, продолжая вопить, и тогда я двинул ногой в тумбу стола. Мощный угол с глухим чавканьем уперся ему пониже пояса, и Жуков, качаясь в характерной позе, зашипел белыми губами: