Александр Юм – Невеста для ЗОРГа (страница 31)

У моего первого страха было прозвище Сыч; то страшное и таинственное, что произошло в психиатрической больнице, было как-то связано с ним. Сейчас — совсем близко. Второй, безымянный, носил грязную чалму и размахивал саблей. Его застрелил красный курсант Дамир Хамзаев, а я на многие лета обеспечил себя ночными кошмарами, где пули из моего револьвера не в басмача летят, а будто вываливаются замазкой и падают под ноги. Между ними были мелкие незначительные страхи. Они исчезали с возрастом или требовали к себе достаточно силы воли и упорства к преодолению, а некоторые так и остались навсегда.

Третий страх несли на крыльях фашистские бомберы, и был он снаряжен, покрашен и рассортирован по килограммам: 50…100 и так до тонны. Эти тонны страха, еще не долетев до земли, уже низвергли царя в голове. На удивление хрупкой оказалась башня мозга, рухнув от первых же комьев грунта, принятых за осколки, и вертящихся в воздухе горящих колес головной машины.

Сознание будто клином вышиб дурак, забравшийся в мое тело, а я сидел у подножья лестницы, приставленной к дереву жизни, наблюдая, как дурак мечется и вопит, ломая ветви. А потом страх дохнул бензином и гавкнул под моторное квохтание: «рус, б… здафайс!». У этого страха был рыжий волос, голос топил волю презрением, а его автомат валил к земле не хуже бурого медведя.

Это был страх позорный, страх командира, бегущего с поля боя впереди бойцов, и когда присев, извините, в кустах вечером, я услышал разговор красноармейцев, то лучше бы мне провалиться под землю. Ефрейтор Мечников, тот, что свалил из карабина рыжего немца, рассказывал дивизионному стереоскописту: «А политручок наш, того…»

Видимо, сильно было тогда желание упасть в Тартар, и через год оно и исполнилось. Правда, ворота адские еще не распахнулись, но привратник уже присутствовал.

Возле принцессы я увидел себя. Только вот одежка была запахнута на левую сторону, а звезда на фуражке была перевернута рогами к небу. Все кругом смолкло, и даже сердце ни разу не стукнуло. Лишь раз громымыхнуло что-то на небе, да почудился рассыпанный звон наступившей тишины. Силой воли я поднял глаза. Знакомая, но бесконечно чужая фигура была от меня на расстоянии вытянутой руки. Я будто закаменел, когда двойник, прищурясь смотрел на меня — глазами пустоты. Сила ушла водой в песок, и осталось только дождаться, когда он выпьет всю душу, чтобы покрытая трещинами оболочка бывшего меня рассыпалась в прах.

Жизнь будто кончилась: онемение нарастало по мере того, как перекачивалась моя сущность в двойника. Я уходил в покой, смотря, как свет сужается в одну точку. Но даже падение вниз: легкое, как перо на ветре, уже не пугало — там ждала вечная тишина.

Двойник сделал шаг вперед, и показалась в лице его … усмешка. Или скорее тень ее, неумелая эмоция, которую он осваивал, похитив у меня. Затем встрепенулась Снегурочка и потек длинный миг ее запоздания. Ничего не чувствуя, разум таял в небытие. Я падал, а принцесса оказалась внизу, не дав разбиться; Астра вытащила меня из омута небытия, но вынырнули мы не в Городе, а в его антиподе, в том месте, откуда пришел двойник, вылепленный из пустоты.

Анти-Город тоже не был вратами ада — даже солнце здесь было, изредка показываясь между темными улицами. А все равно, оказаться в этом месте не менее тоскливо, чем возле врат. Город тоже стоял на островах. Песчаные волны набрасывались на берег, безостановочно кружа водоворотами. Водоворотами странными, не вбирающими, а исторгающими волны из неисчислимых кристаллов. Свод над горизонтом становился голубым и холодным, но и внизу тепла не было. Здесь был центр зла, его полюс, рождающий тьму.

Узкая, занесенная пеплом тропа шла в небо. Расцвеченное тревожными огнями молний она шла через ось мироздания. Астра вела меня. Сотканная изо льда и ветра, она протягивала руки из снежной круговерти, подталкивая и направляя к вершине.

Я не мог видеть Снегурочку, но обрывки мыслей и едва различимые образы дали понять всеохватный испуг потерявшегося ребенка, девочки-вьюги, заблудившейся в нашем мире.

Огромная серая туча поджидала нас. Она закупорила собой просвет между ветрами, изгнав оттуда солнце. Если мы пройдем, Космос примет нас, мудрый и вечный, вмещающий в себя всё. Свет и Тьму, Добро и Зло, Войну и Мир. Примет и расставит все по местам, как делал миллионы лет, собирая электроны и атомы. Этот строгий порядок необходим — всякий нарушивший границу, будет отторгнут рано или поздно. Даже свет, пришедший из одного мира, не может соединиться со светом другого. Они могут быть рядом какое-нибудь, может, даже долгое время, но вместе — никогда.

Еще немного — и облако через серую дымку можно будет потрогать. Однако что-то произошло. Разрывая пелену, из облака вырвался луч, холодный и острый. И в ту же секунду Астра бросилась на защиту, ко мне.

Она опоздала на какую-то долю секунды…

Металлический вой трансформатора, столь неуместно дикий здесь, проник в мозг и выбил из меня пустоту.

— Разрядник опусти. Ну…

Обернувшись на голос, я увидел Сарафанова. И Ероху с карабином. А у Михея был «ТТ», направленный, как и карабин, прямо мне в голову.

— Давай-давай, — без улыбки продолжил Сарафанов, — с вещами на выход.

По тому, как смотрел Михей, я понял, что стрельнет он без раздумий. Стрельнет этот человек с лицом Сарафанова. Ставший отчужденным, его голос сразу провёл черту между нами. Между мной, непоправимо оступившимся, и собой, оставшимся в том строю, куда отныне доступ мне запрещен. И запрет сразу развел нас по разные стороны баррикад.

— Бросай оружие, — сквозь зубы процедил Михей, — бросай, гад!

Взгляд его добирал огня, как закипающая сталь.

— За бабу всё продал. Всё, что дорогого у людей есть.… Да ладно б, за бабу, — Сарафанов сплюнул под ноги. — А то одно слово — нежить.

Стягивая патронташ, я молил только об одном — чтобы Астра не остановилась на пути в своё далёко.

— Ну что, приехали? — оскалился Ероха.

Он передвинул на «малый ток» рычажок карабина, выпуская сноп энергоразряда. И, словно боясь упустить что-то, пытал меня все новыми электрическими дугами. А мне и одной хватило, я сразу пополз в угол, мыча от боли. Угроза, исходившая от этого человека с ружьем, была, как и от Михея, и даже сильнее. Однако в азарте своем они упустили удачу, невидимо растворившуюся в темноте наступившего холода.

— Ероха, что это?! — Сарафанов попытался выстрелить. Но ярко-голубой столб огня, возникший из темноты, ослепил его. Холодное пламя ушло ввысь, исторгая из себя ледяную стружку. Льдинки планировали и гасли в воздухе со злобным шипением. Казалось, что бегающие по стенам и потолку остроугольные тени-снежинки готовятся к чему-то, ускоряя темп.

— Я близко, — послышался шепот. — Я сейчас…

И голос ее, не донесшийся откуда-то, а как-то сам по себе возникший, прохладным воском снял всю боль в моем искрученном электричеством теле.

— Не над…

Договорить я не смог — с первым же выдохом что-то заклокотало внутри, изгоняемое глухим кашлем.

— Астра, уходи!

Хлынувшая кровь смешалась с криком, но снегурочка уже была рядом и сделать с этим я уже ничего не мог. Лишь перевернулся на бок и, опираясь на локоть, махнул своим врагам-товарищам:

— Назад!

Морозная волна взмыла над головами двух человек, которых я пытался спасти, хрипя из последних сил:

— Бе-гите!

И я увидел Астру.

И Сарафанов увидел. Побелев лицом, он вытащил из-за пазухи фугаску.

И Ероха увидел, и закричал страшно:

— Не взрывай!

— Вставай, — раздался над ухом ласковый старческий баритон, — простудишься, падло.

Губы старичка были плотно сомкнуты в скобочку, держащая меня рука набухла синими жилами, зато другая, искусственная, радовала око пунцоватенькой живостью.

Это был Ершаков, в спецуре прозванный «контрой». Отчасти по его должности начальника контрразведки, отчасти из-за феодально-дворянского прошлого. Он и при самодержавии ловил «живущих среди живых», и диктатура пролетариата не сыскала надежную замену. Правда, арестовали его таки один раз — на волне «шахтинского дела»[13], но ненадолго.

Методы Ершакова были изобретательны до подлости, если не делать поправку на контингент. Однако поправку мог делать лишь тот, кому ни разу не приходилось доказывать свою принадлежность к роду людскому. Ершаков изобретал всякие штуки на смычке электричества и химии, даже патенты имел по изобретениям и рацпредложениям, а «имитатор биоэнергетический» был примой томской спецвыставки.

Умный дед. И хитрый. Если он лично прибыл на… Твою мать! Это ж он мелькал возле 21-го отделения, беляк однорукий!

— Пойдем, родной, пойдем, — козлитонил Ершаков, подталкивая меня к одиноко стоявшему «воронку», — свою гадость ты уже натворил. Дом, как корова языком слизала, — вот что людям твои амуры принесли.

Ерохинский дом и в правду исчез. Только не развороченное подворье с обугленными стенами пугали взор. Не было никаких дымных развалин. И обгоревших воронок не было. Не осталось ничего вообще — сразу за двадцать вторым, шло двадцать шестое домовладение, запомнившееся по черепичной кровле. Халупу Ерохи будто ножницами вырезали.

— Хватит любоваться, — буркнул дед и запихал меня в машину.

Несмотря на красовавшуюся в одном из коридоров «управы» табличку «начальник 5-го отдела», Ершаков, как и большинство его опричников, находились в основном на Московском шоссе 7Б, если, конечно, не были задействованы по районам. За фасадом пожарного техникума (точнее, в подвалах) находилось все необходимое контрразведчикам. Сигнальная, допросная, термозащитная допросная, медпункт, пункт утилизации, мини-лаборатория… Словом, все, да еще гараж на три авто сверху. Деревянный. Чтоб, наверное, горело веселей. А гореть было чему — попадавшие в трал караси обладали порой такими способностями, что керамические панели трескались. Так что маскировка под пожарную охрану была как нельзя к месту.