Александр Ярушкин – Траектория (страница 14)

Подробно обрисовываю шефу ситуацию, в которой оказался начальник управления, как он пытался прикрыться Омелиным, а Дербеко склонить к оговору главного инженера.

— Значит, я поступил правильно,— как бы про себя произносит шеф.

— Не поняла,— говорю я и улавливаю, что сказала это, совсем как мой Толик, окажись он на моем месте.

— Одним словом, попросил больше не звонить,— словно досадуя на непонятливость своей подчиненной, отрезает Павел Петрович.

Зная отношение шефа ко всякого рода доброхотам, представляю лицо «районного начальства», выслушавшего эту скромную, просьбу прокурора, и довольна.

Кашлянул, шеф хмурится.

— Радоваться пока нечему...

Тогда я сообщаю Павлу Петровичу о своем намерении посетить глухую алтайскую деревушку Шадринку. Он удивлён. Можно подумать, будто я не шесть лет назад, а только вчера переступила порог нашей прокуратуры, и он совсем-совсем не знает меня. Наконец шеф интересуется:

— И давно ты это решила?

Искренне признаюсь, что минут двадцать назад. И хотя весьма смутно представляю себе цель поездки, обрушиваю на шефа доводы. Он сочувственно и понимающе кивает, однако принять решение не торопится. Рассудив, что внятно объяснить вряд ли удастся, меняю тактику.

— Ну, дайте командировку,— почти ною я.

Прокурор морщится.

— Дня на три,— как бы уличая его в скупости, требую я.

Павел Петрович вздыхает.

— Ладно... Скажи Татьяне, пусть выпишет командировочное удостоверение... На неделю хватит?

Он так долго сопротивлялся, что меня прямо-таки подмывает поторговаться, но осекаюсь и проникновенно произношу:

— Спасибо.

Танечка Сероокая, узнав, куда я еду, ужасается:

— Одна?! На край света! Кошмар!!

Соглашаюсь, что случай действительно кошмарный, но деваться некуда — работа такая.

Неодобрительно косясь в сторону прокурорской двери, Танечка спрашивает;

— Шеф посылает?

— Угу,— обреченно киваю я.

21.

Селиванов бодро прощается, неуклюже соскальзывает с сиденья «Нивы». Отъезжая, бросаю взгляд в зеркало заднего вида, на фигуру в стареньком пальтишке. На душе становится муторно. Бедный Селиванов! Чужое одиночество начинаешь ощущать, когда самой приходится возвращаться в пустую квартиру. Но мама, папа, мой любимый непременно и скоро вернутся, а вот вернется ли жена Селиванова?.. Не каждая женщина способна смириться и найти в себе силы вновь взвалить па плечи и безропотно тащить крест жены следователя. Толику, если он все-таки решит на мне жениться, придется несравненно труднее. Мужчины такие слабые.

На проспекте Дзержинского, ярко освещенном лунным светом уличных фонарей, замечаю женщину с завернутым в одеяло ребенком — она пытается остановить идущие мимо такси. Сверток е младенцем такой огромный, а женщина такая миниатюрная, что я притормаживаю. Батюшки! Да это же Валентина!

Валентина просовывает голову в кабину…

— Лариса?!

В голосе моей коллеги по работе столько удивления, будто перед ней по меньшей мере актриса Ирина Алферова, которая совершенно случайно приехала в родной город и решила ни с того ни с сего подвезти продрогшую на остановке следователя прокуратуры, находящуюся в отпуске по уходу за ребенком.

Аккуратно придерживая свое сокровище, зовущееся Катькой, Валентина устраивается на сиденьи.

— Ну, как вы там? Как Павел Петрович, Селиванов, Танечка?

— Лучше всех,— сообщаю я.— Только вот на время твоего отпуска нам никого не дали... Ты-то как? Устаешь?

— Не то слово,— вздыхает она, поправляя что-то кружевное внутри одеяла.— Вот из поликлиники возвращаемся... Везде одни — папа у нас все работает, пре-ступ-ников ловит, в засадах сидит. А мы с Катей дома сидим,— Валентина поворачивается ко мне.— Кирилл из отдела не вылазит... А с Катькой столько хлопот...

— Конечно,— киваю я, хотя не очень понимаю, какие хлопоты может доставить такая малютка.

— Чужие — они быстро растут, а вот своя! — словно подслушав моя мысли, восклицает Валентина.— Я, Лара, до тридцати лет дожила и не представляла, что это такое — свой ребенок. Привезла из роддома, а подступиться боюсь. Тебе-то легче будет, у тебя мама под рукой... Я первое время и пеленать опасалась. Да ты и сама видела.

Это правда, видела. Когда мы всей прокуратурой, толкая перед собой импортную джинсовую, с огромным трудом добытую коляску, пришли поздравлять Валентину...

— А у тебя с Толиком как? — спрашивает она,

— Отлично.

Валентина смотрит недоверчиво.

— Да? И чего вы с ним дожидаетесь? Ну, его- то понять можно — мужчина, а ты о чем думаешь? С меня пример не бери. Не дело это — в тридцать лет первый раз замуж выходить.

— Конечно, не дело,— невесело улыбаюсь я.

— Мы все привыкли: работа, работа, будто кроме нее на свете ничего нет... Вот родишь, тогда поймешь, что кроме нее тоже есть кое-что.

Валентина любовно склоняется над своим свертком.

Мне возразить нечего. Молчу.

22.

Что может быть проще: садись за руль «Нивы» и через четыре часа ты в Барнауле. А дальше? Дальше — дорога на Шадринку. Она-то меня и пугает. Стоит только представить узкую заснеженную колею, пургу, одинокую красную точку «Нивы» среди белых полей, как тут же пропадает желание выводить машину из гаража. В Шадринке я не была, но что такое дорога в глухую алтайскую деревню — догадаться не сложно, даже при моем знании географии тех мест.

Размышляя таким образом, торопливо проглатываю осточертевшую за время маминого отсутствия яичницу и начинаю собирать нехитрые пожитки. К моему огорчению их оказывается слишком много, и я всерьез задумываюсь о чемодане, но сообразив, что оба уехали с родителями греться под лучами кавказского солнца, заставляю себя отложить некоторые вещи, успев с горечью отметить, что именно они могут оказаться самыми незаменимыми.

При расследовании преступлений мне почти не приходится бывать за пределами Новосибирска. А когда появляется необходимость, прибегаю к помощи иногородних коллег. Я тоже иногда исполняю поручения следователей Омска, Кемерово, Красноярска, Свердловска, реже — Москвы, Кирова, Сухуми, Кишинева. Закон предоставил нам такое право: перепоручать допросы работникам других прокуратур, по месту жительства свидетелей. И сейчас можно было воспользоваться этим правом, но три дня пробега почты туда, два дня на исполнение и три — обратно... Позволить себе это я не могу. Да и ведет меня в Шадринку прежде всего интуиция...

До Барнаула — поездом, а там успеваю на последний автобус. В райцентр попадаю уже к тому часу, когда наглухо закрыты двери всех магазинов, столовых, предприятий бытового обслуживания, когда жители, вернувшись с работы, сидят перед телевизорами и смотрят какой-нибудь цветной художественный фильм, снятый в Крыму или на Кавказе. Пассажиры бойко выпрыгивают из автобуса и, пока я раздумываю, в какую сторону идти, скрываются, словно тают, в глухой темноте. Оглядываюсь и вовремя замечаю высокого мужчину, который, приподняв плечи и сделав широкие ладони лодочкой, прикуривает на ветру. Огонек от спички мечется из стороны в сторону, освещая нижнюю часть его лица,

— Вы не подскажете, как добраться до гостиницы? — кутаясь в мягкий и пока еще теплый воротник шубы, спрашиваю я.

— Мне как раз в ту сторону,— не выпуская из зубов папиросы, отвечает мужчина.— Идемте, провожу.

Склонившись навстречу летящему снегу, бреду по узенькой тропке, вьющейся среди сугробов, за моим провожатым. Иногда теряю трону и оступаюсь в рыхлый сыпучий снег. Стараясь не выпускать из вида сутулую спину, выбираюсь из сугроба и снова шагаю. С облегчением вздыхаю, когда, пройдя по шаткому деревянному мостику и поднявшись на пригорок, вижу сквозь пургу едва различимые огни большой витрины и несколько двухэтажек с освещенными окнами.

— Слева от универмага гостиница, справа — райисполком и милиция, — повернувшись ко мне, старается перекрыть завывания ветра мой спаситель.

— Спасибо! — кричу в ответ и бегу к заметенному крыльцу.

В холле полумрак. Только над барьерчиком администратора горит настольная лампа, отбрасывая теплые, ярко-желтые лучи на полированные панели, ручки кресел, журнальный столик. Дежурная по гостинице круглолицая женщина лет сорока, пряча в пуховую шаль полную шею, смотрит в мою сторону. Вид у нее бдительный и до крайности безоружный. Она прищуривается, но, должно быть, кроме очертаний моей фигуры ничего различить не может, я же вижу каждую черточку ее лица.

Выходя на свет, здороваюсь. Успокоившаяся дежурная мягко улыбается.

— Здравствуй, моя хорошая. Откуда в такой поздний час?

— Из Новосибирска,— отвечаю, протягивая ей

— И надолго к нам? — спрашивает дежурная, неторопливо изучая командировочное и служебное удостоверения.

— Переночевать.

— А дальше?

— В Шадринку.

— И как добираться думаешь? — с участием интересуется она.

Пожимаю плечами. Дежурная вздыхает.

— Дорогу, поди, за ночь завалит совсем...