Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 8)

Пётр попытался встать, но тяжелая отцовская рука придавила его к скамье. Татьяна кинулась к отцу, но тот мрачно бросил в ее сторону:

— Отойдь! — и с силой хлестнул ее по заплаканной щеке.

Глава вторая

ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Тишина в доме Кунгуровых, нарушаемая лишь посапыванием ребятишек, да заливистым храпом старшего, Андрея, вернувшегося с гулянки и прямо в полушубке завалившегося на полу у печи, внезапно была разрушена отчаянным стуком в ворота. Евдокия Евлампиевна, не выходя из-за стола, дожидавшаяся мужа, испуганно вскинулась. А в ворота грянули еще сильнее.

— Андрюха, стучит ктой-то! — встряхнула Евдокия Евлампиевна старшего сына. — Слышь! Не беда ль какая?

Сын тяжело заворочался, буркнул что-то неразборчивое, снова натянул полушубок на голову и затих. Но в ворота продолжали тарабанить, и Евдокия Евлампиевна, ощутив щемящую тревогу, заранее уже готовая залиться слезами, заполошно накинула платок. Сунув ноги в пимы, боясь всего, что может случиться, кинулась во двор.

Небо бледнело, звезды, еще час назад казавшиеся вечными и яркими, постепенно истаивали. Предрассветные сумерки, серые и морозные, дыша колючим февральским туманцем, обволакивали Сотниково.

— Кого там несет?! Чё ворота ломаете? — дрожащим голосом крикнула с крыльца Евдокия Евлампиевна.

— Да энто я, Пров Савелыч! — зычно отозвался из-за ворот сельский староста Мануйлов. — Отворяй! Дело!

Кунгурова кинулась к калитке. По голосу старосты догадалась, непоправимое случилось. Но что? Что? Невольно встали в памяти дикие глаза переселенца Анисима Белова, совсем недавно врывавшегося в их дом. Еще не открыв калитку и не спросив ни о чем, старуха зашлась в истошном вопле. Вылетевший на крыльцо Андрей очумело уставился на голосящую мать и старосту, который, сняв шапку и опустив глаза, молча переминался рядом.

— Чё такое?!

Староста Мануйлов нахмурил кустистые брови и, несколько раз кашлянув, выдавил из себя слова:

— Беда, значится, у вас… Василий Христофорович, значится, представился… Теперя ты, Андрюха, хозяин!..

— И-и-и-и! — пронзительно взвыла, притихшая было старуха.

И крик ее заметался по переулку, рванулся к реке и стих где-то далеко-далеко, у синей стены Инюшинского бора.

Андрей, тупо глядя на валяющегося неподалеку мертвого пса, медленно опустился на ступеньку. Он никогда не испытывал любви к своему суровому и часто несправедливо жестокому отцу, но известие о его смерти глухим толчком придавило сердце, на душе сразу стало муторно и пусто. Лишь где-то в глубине, почти неосознанно, шевельнулась кощунственная радость. Теперь никто не будет зудеть о том, что ради умножения семейного капитала он, Андрюха, непременно должен жениться на дочери кабатчика, мордастой Феньке; никто не будет кричать, что нечего и думать засылать сватов к голи переселенческой — Беловым.

— Я ужо за урядником послал, — отведя глаза, хмуро проронил Мануйлов.

Андрей непонимающе повернулся к нему. Староста кашлянул, пояснил осторожно:

— Убитый он… Василий Христофорович-то… Висок прошиблен…

Андрей по-прежнему не мог ничего сообразить, лишь в мозгу глухо отдавалось: «Убитый он… убитый он…»

Оборвав вой, словно поперхнувшись им, Евдокия Евлампиевна бросилась к сыну и с искаженным лицом принялась трясти его за грудки:

— Говорила тебе, ищи отца, ищи отца! Говорила!

Отпрянув и схватив мать за руки, Андрей ошеломленно, осевшим голосом, проговорил:

— Мамаша, мамаша… Побойтесь Бога! Я-то в чем виновный? Выпимши я был… Не помню ничего…

Мать сжала губы, замерла, потом, с силой оттолкнув Андрея, метнулась к стоящему у калитки старосте, зачастила:

— Анисим это его! Белов это его! Он — убивец!!! Мануйлов хмуро удивился:

— С чего взяла-то?

— Он! Он! — потрясая в воздухе руками, кричала Евдокия Евлампиевна. — Вечор прибегал, с колом… Василия Христофоровича искал! Весь дом перевернул, запалить хотел!

Не сознавая, что делает, Андрей схватил в сенях топор и в два прыжка выскочил на улицу.

Разбуженный работником Мануйлова, не выспавшийся и злой с похмелья урядник размашисто шагал к дому станового пристава, кляня всех сотниковских мужиков, кляня свою службу, мороз и даже кума, с которым они вчера изрядно перебрали. Поднявшись на высокое крыльцо, он даже скрытую радость почувствовал: вот поднимет сейчас станового!

Платон Архипович, шумно дыша, лежал рядом с пышнотелой супругой, и ему было хорошо, тепло и спокойно. Но когда задребезжал колокольчик, сразу открыл глаза. Осторожно сняв с плеча голову Артемиды Ниловны, пристав натянул брюки, сапоги и поспешил к двери.

— Чего тебе? — недовольно спросил, увидев трясущегося от утреннего морозца урядника. — Этакая рань, а ты уже тут…

— Извините, ваше благородие, что побеспокоил, — придав своему кирпично-красному, с синими прожилками лицу подобающее выражение, рявкнул тот. — Час назад староста Мануйлов обнаружил у своего дома крестьянина Кунгурова с проломленным черепом.

— Вот те на! — досадливо поморщился Збитнев.

— Стражники ужо должны прибыть к трупу, — продолжая пучить круглые бесцветные глаза, отрапортовал урядник.

— Ладно, Фёдор Донатович, ступай… Сейчас буду…

Войдя в гостиную, Збитнев глянул на свернувшегося в калачик на диване учителя Симантовского, хмыкнул и налил себе рюмку водки. Услышав характерные звуки, Симантовский немедля открыл глаза, скинул тулуп, служивший ему одеялом, медлительно поднялся:

— Не сочтите за труд, Платон Архипович, плесните глоточек и мне.

Пока пристав отыскивал в буфете чистую рюмку и наполнял ее, учитель успел обуться, а залпом осушив поданную приставом рюмку, довольно улыбнулся.

— Благодарствуйте! — причмокнув губами, простодушно глянул: — Что? Сбылись мои опасения?

Пристав недоуменно поднял брови:

— Это вы о чем изволите?

— Ну как же, — ссутулившись, сказал Симантовский. — Я же вам давеча твердил: русский мужик за такой позор, как насильничество, и убить может.

— Слышали, стало быть?

— Ага, — протягивая руку к подвявшему кусочку соленого огурца, кивнул учитель. — Доклад вашего урядника…

Становой пристав задумчиво подкрутил ус, тряхнул головой:

— Да… Пожалуй, это и верно…

Через четверть часа Збитнев вместе с увязавшимся за ним учителем прибыл на место происшествия. Мужики молча расступились перед ним.

Старик Кунгуров лежал в проулке под заплотом. Глаза его, как обычно, были полузакрыты, казалось, он исподтишка всматривается в собравшихся. Кривились тонкие, искаженные злой ухмылкой губы. Пальцы правой руки скрючились, захватив снег и клочки соломы, разбросанной по переулку. Лишь снежинки, не тающие на лбу и щеках, подтверждали: старик мертв.

— М-да-а… — мрачно протянул Збитнев, нагибаясь над трупом.

Откинув со лба старика прядь заиндевевших, стриженных в скобку волос, увидел на виске льдинку замерзшей крови. Симантовский, присев рядом с ним на корточки, шепнул:

— Где-то тут должно валяться и орудие убийства…

— Это уж точно, без кола хорошего тут не обошлось, — осматривая место удара и даже трогая пальцем, согласился пристав, окликнул урядника: — Саломатов, посмотри-ка, нет поблизости тут чего такого…

Урядник развернулся и сурово скомандовал мужикам:

— А ну, гляньте-ка по сугробам!

Мужики, всматриваясь в снег, двинулись кто по проулку, кто по главной улице. Только стражник Кузьма Коробкин да старожилец Лука Сысоев остались у трупа, придерживая все еще рвавшегося из их рук Андрея Кунгурова.

— Чего вы на нем повисли? — хмуро поинтересовался становой.

Коробкин виновато пояснил, отпуская парня:

— Дык, ваше благородие, обчественный долг справляем. Сын энто убиенного, значить. Вот желание имел самолично с обидчиком расправиться, мы его чуть и попридержали. С топором, значить, к Белову Анисиму рвался…

— Ага… Еле спымали, — басовито поддакнул Сысоев.

— Ладно, не буду боле… — опомнившись, вырвался из его рук Андрей.

Пристав кивнул одобрительно:

— Это ты правильно, братец… ты же теперь за главу семейства остался… Тебе теперь соответственное поведение иметь должно.

Кто-то из мужиков, по пояс проваливаясь в снег, добыл из сугроба тяжелый березовый кол, заорал:

— Есть, ваше благородие!