Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 4)
— Дело говорите, Фока Феофанович, — поддержал его Збитнев. — Дух поднимать надо. А то урядник третьего дня доносил, мужики в кабаке нехорошие разговоры ведут.
Он покосился на Маркела Ипатьевича, и тот, будто чувствуя себя виноватым, втянул голову в плечи:
— Так то ж, ваше благородие, Платон Архипыч, не старожильцы разговоры ведут, а лапотоны расейские, голь переселенческая. Понабрались заразы в Расее, и тут ее распушают…
— Это кто же рот открывает? — как бы между прочим поинтересовался пристав.
— Да курские… — махнул рукой Зыков. — Аниська Белов, к примеру, али Игнашка Вихров с Васькой Птициным…
Взгляд пристава потяжелел:
— Ты, Маркел Ипатьевич, соберись-ка с Мануйловым да другими старичками, потолкуйте об этом хорошенько. Пресекать надо смуту. Не дай бог, разведете у нас социалистов да бунтовщиков.
Ощутив в голосе станового скрытую угрозу, Зыков напыжился:
— Нешто мы без понятия, ваше благородие? Основательным домохозяевам от энтих смутьянов урон один.
— Урон? — слегка оживился Симантовский. — Мне казалось, напротив. Насколько я знаю местные нравы, нынче вы платите мужику, который на вас батрачит, семьдесят одну копейку в день, бабам — сорок восемь, а подросткам и того меньше — тридцать две. Да и расчетец при уходе весьма своеобразный производите. За харчи — долой, за одежонку — долой. Вот и уходит мужик от вас по осени почти при собственном интересе… Только переселенцы на таких условиях и работают. А раньше-то батрак вам больше целкового стоил, самим горбатиться приходилось. Не так разве?
Зыков обиженно насупился, покраснел. Однако спорить с учителем не стал, проговорил веско:
— На крепком мужике империя держится, Расея…
— Ого! — не без иронии восхитился Симантовский. — Весьма верное суждение!
Пристав, внимательно слушавший учителя, тяжеловато прищурился:
— Да вы, Николай Николаевич, политэконом. Произведения Маркса, должно, почитывали…
— И Маркса почитывал, — усмехнулся Симантовский, задиристо выпячивая узкую грудь.
Отец Фока примирительно поднял руки:
— Будет вам, господа! Все от лукавого…
— Не скажите, Фока Феофанович, не скажите… — с тем же тяжелым прищуром заметил Збитнев. — Пролетарии народ мутят. На днях из уездного полицейского управления циркуляр получил. За подписью самого исправника, Попова Константина Ардальоновича. Забастовки всякие чинят. В Харьковской и Полтавской губерниях крестьяне бунтуют. Да и у нас под боком, в Новониколаевском поселке, не все ладно, кружки социал-демократические организовывать стали. Взяли моду сборища устраивать, маевками называют, газетки пролетарские, против царя печатающие, почитывают…
— Всех этих социалистов, которые супротив царя идут, пропалывать надо! С корнем рвать! Чтоб семя злонамеренное не дали! — свирепо вдруг взвился Зыков.
Задремавшая Артемида Ниловна испуганно дернулась, захлопала глазами. Даже Симантовский поперхнулся водкой.
— Вот видите! — ни к кому не обращаясь, воздев указательный палец с коротко остриженным широким ногтем, погрозил кому-то Платон Архипович. — Мужику все эти пролетарии и социалисты глубоко противны! Крепкому крестьянину бунтовать некогда, ему хозяйствовать надо, капитал заводить. В них опора царя!
Зыков воинственно тряхнул бородой:
— Да пусть только государь император глазом мигнет, мы этих супостатов, как вшей, передавим!
Артемида Ниловна, стараясь не скрипнуть стулом, тихонько встала и осторожно вышла на кухню.
Провожая заторопившегося Зыкова, пристав легонько похлопал его по плечу:
— Я на тебя, Маркел Ипатьевич, надеюсь… Ежели что, сообщай.
— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, — надевая полушубок, заверил тот, потом, помявшись, понизил голос и с просительной интонацией проговорил: — Ребята мои в возраст вошли… Не сегодня завтра на войну призовут…
— Хорошее дело, — делая вид, что не замечает интонаций, сказал пристав. — Глядишь, георгиевскими кавалерами вернутся или чин получат.
— Так-то оно так, — теребя шапку, проговорил Зыков. — Но старый я ужо стал, не угляжу один за хозяйством. Молодой глаз нужон, да рука покрепче…
Пристав вздернул стриженую щетинистую бровь. Зыков стрельнул глазами в комнату, убедился, что учитель и священник заняты беседой, поспешно сунул руку за пазуху.
— Намедни в Новониколаевском был, — проговорил он, суетливо разворачивая чистую цветастую тряпицу. — Вот в лавке штуковину занятную увидел, не удержался!.. Не обидьте старика, ваше благородие, примите от всей души….
На его заскорузлой ладони в отсветах керосиновых ламп желтым зайчиком блеснул массивный золотой портсигар. Платон Архипович расправил грудь, кашлянул и всем корпусом неторопливо обернулся в сторону устроившихся на диванчике гостей. Затем укоризненно протянул:
— Маркел Ипатьевич… право же…
Зыков быстро нагнулся и, бережно выдвинув маленький ящичек под зеркалом, опустил туда портсигар. Платон Архипович шумно вздохнул:
— Ступай, Маркел Ипатьевич, не беспокойся. Думаю, твоей нужде можно помочь.
— Уж помогите, ваше благородие, век не забуду, — прочувственно бормотал Зыков, с поклонами пятясь к двери.
Когда пристав вернулся к столу, Симантовский, откинувшись на спинку диванчика, лениво философствовал:
— Нужно вам сказать, тунгус, ведущий торговлю с русским, называет этого русского другом. А «друзья» поят тунгусов разбавленной водкой, пользуясь их истинно французской натурой. Для тунгуса на первом месте — гостеприимство и любовь к пирушкам. За бутылку вина он без колебания отдаст соболя, а чтобы произвести эффектное впечатление на гостей, готов промотать последнюю добычу. Они в долгу как в шелку и у русских, и у якутских торгашей. Русский «друг» сунет ему клочок оберточной бумаги, на котором-то и написано всего — цифирь, обозначающая сумму долга, а тунгус свято бережет эту, с позволения сказать, расписку и считает первейшей обязанностью непременно выплатить означенную сумму. Он, бедняга, и не допускает, что его основательно надули. А ежели тунгус в гости к «другу» приедет, пиши пропало. Даже бабы и дети малые — требуют от него подарков, говоря, что раньше добрый был, а нынче совсем скупой стал. Тунгус и старается. Сам очевидцем был. И лыжи отдал, и оленя. Одним словом, дитя природы.
Становой пристав улыбнулся, развел руками:
— Сколько можно об этих тунгусах? Спели бы лучше что-нибудь, Фока Феофанович! Это ничего, что я вас так по-мирскому?
— «Среди долины ровныя»? — взяв гитару, понимающе предложил священник.
Пристав пожал широким плечом:
— Позабористее бы, народное.
— Можно и народное, — лукаво улыбнулся в бороду отец Фока и, лихо ударив по струнам, запел на мотив «Камаринской»:
— Ах ты, чертов сын, проклятый становой! Что бежишь ты к нам со всякою враньей! Целый стан, поди, как липку ободрал. Убирайся прочь, чтоб черт тебя подрал!
— Шутник вы, батюшка, — усмехнулся Збитнев. — Что ж смолкли? Уважьте, спойте дальше…
— Ах ты, чертов сын, трусливый старый поп, полицейский да чиновничий холоп! Что бежишь ты к нам о Божьей воле врать, стыдно харей постной Бога надувать, — еще веселее пропел отец Фока и открыто улыбнулся приставу. — Теперь довольны?
— Вполне, — благодушно ответил Платон Архипович, кивнул. — Что-то вы, господа, блинчиками с икоркой пренебрегаете.
— Блинчики — это идолопоклонство, — отозвался Симантовский, но руку к блюду с горой блинов протянул. — Пережиток былого зимнего празднества, некогда среди наших предков распространенного. Они были тогда дикие, как тунгусы, и блин с солнцем отождествляли. Христианством тут и не пахнет. А ваша церковь, батюшка, взяла этот языческий праздник под свое покровительство, хотя ни в ваших установлениях, ни в евангельской мифологии Масленица и не упоминается…. А тут даже учеников распустить велят, — неожиданно закончил он.
Отец Фока только хмыкнул:
— Пусть их! Нажрутся, напьются, на кулачках повеселятся, зато потом смирными агнцами будут, покорными Господу и царю.
— И о бунтах помышлять не станут, — поддакнул Платон Архипович.
Симантовский вдруг встрепенулся:
— Этот тунгус, которого вы только что проводили… Зыков… Он упомянул переселенца Белова… Это у которого сын Петька?
Пристав, припоминая, задумался.
— У него, у него, — качнул головой отец Фока. — Хотел я этого раба Божьего Петра в певчие определить, голос у парня хороший, да он ни в какую.
— В отца, поди, упрямый, — нахмурился Збитнев.
— А что? Упрямство, ежели в науках, так не самое последнее качество. В прошлом году он у меня одним из лучших учеников был, особенно в гуманитарных дисциплинах.
— Зря вы их этим дисциплинам обучаете, — веско заметил Збитнев. — Мужику что надо? Расписаться уметь и арифметику, уж от нее-то никакого вреда, а, напротив, только польза при ведении хозяйства.
Анисим Белов, похвалив Настасьины блины и пирог, накинул полушубок на плечи и, не застегивая его, вышел с Терентием на улицу.
В холодном небе ярко светила луна. Сотниковцы еще не спали. Где-то вдалеке слышались задорные переборы гармони, в соседнем переулке испуганно, но и радостно взвизгивали девки, а еще с другого конца села неслась разухабистая пьяная мужицкая брань. Понятно, село провожало Масленицу.
Прощеное воскресенье…
Белов похлопал приятеля по плечу:
— Айда, Терентий, ко мне. Попробуешь, какие блины моя Татьяна печет.