Александр Ярушкин – Рикошет (страница 5)
— Как вы можете охарактеризовать погибшую?
Киршин вяло приподнимает покатые плечи, секунду молчит, потом говорит:
— Я не особенно-то общался со Стуковой. Так, на лестнице столкнемся — поздороваемся… Простите но у меня такое ощущение, что Стуковой зря не интересовались работники ОБХСС… Еще та старушка была…
— Что вы хотите этим сказать? — настораживаюсь я.
Рука Киршина описывает в воздухе неопределенный полукруг:
— Ощущения…
Поскольку любые ощущения нуждаются в проверке, уточняю:
— А конкретнее? Какие ощущения? О чем идет речь?
— Нетрудовые доходы, — не очень охотно и столь же неуверенно буркает Киршин.
На чем основываются ощущения Гаргантюа из стройуправления, выяснить не удается, и, закончив составление протокола, я с ним прощаюсь.
Снова заглядываю в ту же преподавательскую. Взлохмаченный рыжеволосый мужчина поглощен телефонным разговором:
— Так, так… Что она еще спрашивала?.. Да нет же, Элочка, я ведь тебе говорил…
— Извините, — прерываю его.
— Я же всем объявил, — зажав трубку ладонью, раздраженно бросает он. — Зачет будет в триста седьмой аудитории!
Принимая меня за одну из своих студенток-заочниц, Малецкий заблуждается. Спешу прояснить ситуацию:
— Передайте Элеоноре Борисовне привет… От следователя Приваловой. И напомните ей, что разглашать тайну следствия очень некрасиво.
Опешив, Малецкий забывает о моей просьбе и, бросив в трубку: «Перезвоню!», торопливо кладет ее ив рычаг. После этого пытается улыбнуться. Однако полные губы складываются лишь в неопределенную гримасу:
— А где же Валентина Васильевна?
Смотрю на него в упор и мило улыбаюсь:
— В декретном отпуске.
— А-а-а… — потирает подбородок Малецкий.
Выглядит он импозантно: высок, широк в плечах, белокож. Прямо викинг. Сыроват, правда, немного. Да и брюшко свешивается на ремень. Похоже, Элеонора Борисовна следит не только за собой. На ее муже свежая рубашка, отутюженный костюм; модный, со вкусом подобранный галстук. Впечатление портит испуганный взгляд…
— Значит, теперь вы ведете следствие?
Подтверждаю его догадку. Он долго и испытующе смотрит. Прямо-таки сверлит взглядом, наконец решается на вопрос:
— Вы тоже меня подозреваете?
— А вас, Роман Григорьевич, совесть терзает?
— Совесть меня не терзает! — вздрогнув, выкрикивает он. — Чистая у меня совесть! Стукову я не убивал!.. Я к ней, как к родной матери! Помогал все время! Кому только могло прийти в голову! Я всегда…
Малецкий кричит, но не так громко, чтобы можно было услышать за стенами преподавательской. Останавливаю:
— Когда вы видели Стукову в последний раз?
— Второго августа в двадцать часов тридцать минут, — выпаливает он.
— Похвальная точность.
— Что вы имеете в виду?! — негодует Малецкий. — Я запомнил время, так как смотрел на часы.
— Вот и говорю, похвальная точность, — мирно произношу я.
— Что вам от меня надо?! — не может остановиться он. — Сколько можно дергать, изводить?! Допрашивали же уже? Допрашивали!!
— Всего один раз, — уточняю я.
— Ну и что?! Все равно травма! И соседей незачем было настраивать! Знаете, что они теперь говорят?!
— Знаю, — кивнув, отвечаю я и добавляю: — Но вед дыма без огня не бывает…
Руки Малецкого взмывают кверху в артистическом жесте отчаяния:
— Какой дым?!. Какой огонь?!. Не сбивайте меня с толку!
— Успокойтесь, пожалуйста, — прошу я. — И объясните откуда у вас эти запонки?
Руки Малецкого не успевают опуститься. Он с ошарашенным видом начинает разглядывать свои запонки. Кроме непонимания, в глазах ничего нет.
Запонки я вижу впервые, но слишком уж они необычные. Горный хрусталь в ажурном переплетении золотых нитей. Старинная работа. Чуть колеблясь, произношу:
— Запонки принадлежали Стуковой.
Теперь в глазах Малецкого появляется ужас. Кровь приливает к лицу, бледный лоб покрывается испариной. Расширившимися зрачками он смотрит мимо меня.
— Объясните, Роман Григорьевич, — настаиваю я.
— Да-а, — выдыхает он. — Это подарок… Подарок Анны Иосифовны…
Прищуриваюсь. Плохая привычка — прищуриваться. Но когда волнуюсь, ничего не могу поделать. Двумя пальцами придерживаю манжет рубашки Малецкого, рассматриваю запонку:
— Почему же вы испугались, если это подарок?
— Я совсем забыл! — восклицает Малецкий. — Забыл! Поверьте!
В эту минуту он искренен. Разжимаю пальцы, и его рука безвольно падает вдоль тела. Спрашиваю:
— Сколько этот подарок стоит?
— Четыреста, — невольно произносит Малецкий. — Поверьте, это подарок!
— Допустим, — уступчиво соглашаюсь я. — Но за какие услуги?
Малецкий медленно вбирает в себя воздух, разворачивает плечи и, кажется, даже привстает на цыпочках. Потом взрывается:
— Не издевайтесь!!
Отступаю на полшага. В течение следующих пяти минут выслушиваю пространную тираду, основной смысл которой можно передать в двух словах: следователь Привалова — бездушна и пристрастна.
Не прерываю Романа Григорьевича. Гнев его очень правдоподобен. Но глаза!.. В них — настороженность и расчет. А самое главное — он так и не говорит, за что получил столь скромный подарок.
Выждав, когда Малецкий иссякнет, снова интересуюсь очень ровным голосом, за какие все же услуги Стукова подарила ему запонки.
— Я не могу объяснить… Я отказывался, но она настояла… Я не смог отказаться, — пожимает плечами Малецкий.
Звучит вполне приемлемо. Любопытно, как он объяснит историю с почтовым переводом.
— Не подумал, что все так обернется, — отвечает Роман Григорьевич. — Закрутился и забыл о нем… Просто забыл, поверьте.
О почтальоне я уже слышала, лучше бы рассказал, как перевод попал в словарь иностранных слов. Спрашиваю об этом.
— Сам не могу понять, — разводит руками Малецкий. — Может дети его туда засунули?
Он словно спрашивает это у меня. Пожимаю плечами. И тут возразить нечего. Дети есть дети… Вижу, что Роман Григорьевич пришел в себя, поэтому не спрашиваю, почему оказавшись в квартире Стуковой, он пытался избавиться от перевода. Успеется.
Сажусь за стол и записываю показания. В отличие от супруги, Малецкий придирчиво изучает протокол, по нескольку раз перечитывает предложения, а закончив, делает вид, что не знает, где ставить подпись. Помогаю ему и прощаюсь: