Александр Ярушкин – Рикошет (сборник) (страница 5)
Понимаю, что Киршин на эти вопросы вряд ли ответит, поэтому задаю вопрос полегче:
– Как вы можете охарактеризовать погибшую?
Киршин вяло приподнимает покатые плечи, секунду молчит, потом говорит:
– Я не особенно-то общался со Стуковой. Так, на лестнице столкнемся – поздороваемся… Простите, но у меня такое ощущение, что Стуковой зря не интересовались работники ОБХСС… Еще та старушка была…
– Что вы хотите этим сказать? – настораживаюсь я.
Рука Киршина описывает в воздухе неопределенный полукруг:
– Ощущения…
Поскольку любые ощущения нуждаются в проверке, уточняю:
– А конкретнее? Какие ощущения? О чем идет речь?
– Нетрудовые доходы, – не очень охотно и столь же неуверенно буркает Киршин.
На чем основываются ощущения Гаргантюа из стройуправления, выяснить не удается, и, закончив составление протокола, я с ним прощаюсь.
Снова заглядываю в ту же преподавательскую. Взлохмаченный рыжеволосый мужчина поглощен телефонным разговором:
– Так, так… Что она еще спрашивала?.. Да нет же, Элочка, я ведь тебе говорил…
– Извините, – прерываю его.
– Я же всем объявил, – зажав трубку ладонью, раздраженно бросает он. – Зачет будет в триста седьмой аудитории!
Принимая меня за одну из своих студенток-заочниц, Малецкий заблуждается. Спешу прояснить ситуацию:
– Передайте Элеоноре Борисовне привет… От следователя Приваловой. И напомните ей, что разглашать тайну следствия очень некрасиво.
Опешив, Малецкий забывает о моей просьбе и, бросив в трубку: «Перезвоню!» – торопливо кладет ее на рычаг. После этого пытается улыбнуться. Однако полные губы складываются лишь в неопределенную гримасу:
– А где же Валентина Васильевна?
Смотрю на него в упор и мило улыбаюсь:
– В декретном отпуске.
– А-а-а… – потирает подбородок Малецкий.
Выглядит он импозантно: высок, широк в плечах, белокож. Прямо викинг. Сыроват, правда, немного. Да и брюшко свешивается на ремень. Похоже, Элеонора Борисовна следит не только за собой. На ее муже свежая рубашка, отутюженный костюм; модный, со вкусом подобранный галстук. Впечатление портит испуганный взгляд…
– Значит, теперь вы ведете следствие?
Подтверждаю его догадку. Он долго и испытующе смотрит. Прямо-таки сверлит взглядом, наконец решается на вопрос:
– Вы тоже меня подозреваете?
– А вас, Роман Григорьевич, совесть терзает?
– Совесть меня не терзает! – вздрогнув, выкрикивает он. – Чистая у меня совесть! Стукову я не убивал!.. Я к ней, как к родной матери! Помогал все время! Кому только могло прийти в голову! Я всегда…
Малецкий кричит, но не так громко, чтобы можно было услышать за стенами преподавательской. Останавливаю:
– Когда вы видели Стукову в последний раз?
– Второго августа в двадцать часов тридцать минут, – выпаливает он.
– Похвальная точность.
– Что вы имеете в виду?! – негодует Малецкий. – Я запомнил время, так как смотрел на часы.
– Вот и говорю, похвальная точность, – мирно произношу я.
– Что вам от меня надо?! – не может остановиться он. – Сколько можно дергать, изводить?! Допрашивали же уже? Допрашивали!!!
– Всего один раз, – уточняю я.
– Ну и что?! Все равно травма! И соседей незачем было настраивать! Знаете, что они теперь говорят?!
– Знаю, – кивнув, отвечаю я и добавляю: – Но ведь дыма без огня не бывает…
Руки Малецкого взмывают кверху в артистическом жесте отчаяния:
– Какой дым?! Какой огонь?! Не сбивайте меня с толку!
– Успокойтесь, пожалуйста, – прошу я. – И объясните, откуда у вас эти запонки?
Руки Малецкого не успевают опуститься. Он с ошарашенным видом начинает разглядывать свои запонки. Кроме непонимания, в глазах ничего нет.
Запонки я вижу впервые, но слишком уж они необычные. Горный хрусталь в ажурном переплетении золотых нитей. Старинная работа. Чуть колеблясь, произношу:
– Запонки принадлежали Стуковой.
Теперь в глазах Малецкого появляется ужас. Кровь приливает к лицу, бледный лоб покрывается испариной. Расширившимися зрачками он смотрит мимо меня.
– Объясните, Роман Григорьевич, – настаиваю я.
– Да-а, – выдыхает он. – Это подарок… Подарок Анны Иосифовны…
Прищуриваюсь. Плохая привычка – прищуриваться. Но когда волнуюсь, ничего не могу поделать. Двумя пальцами придерживаю манжет рубашки Малецкого, рассматриваю запонку:
– Почему же вы испугались, если это подарок?
– Я совсем забыл! – восклицает Малецкий. – Забыл! Поверьте!
В эту минуту он искренен. Разжимаю пальцы, и его рука безвольно падает вдоль тела. Спрашиваю:
– Сколько этот подарок стоит?
– Четыреста, – невольно произносит Малецкий. – Поверьте, это подарок!
– Допустим, – уступчиво соглашаюсь я. – Но за какие услуги?
Малецкий медленно вбирает в себя воздух, разворачивает плечи и, кажется, даже привстает на цыпочках. Потом взрывается:
– Не издевайтесь!!!
Отступаю на полшага. В течение следующих пяти минут выслушиваю пространную тираду, основной смысл которой можно передать в двух словах: следователь Привалова – бездушна и пристрастна.
Не прерываю Романа Григорьевича. Гнев его очень правдоподобен. Но глаза!.. В них – настороженность и расчет. А самое главное – он так и не говорит, за что получил столь скромный подарок.
Выждав, когда Малецкий иссякнет, снова интересуюсь очень ровным голосом, за какие все же услуги Стукова подарила ему запонки.
– Я не могу объяснить… Я отказывался, но она настояла… Я не смог отказаться, – пожимает плечами Малецкий.
Звучит вполне приемлемо. Любопытно, как он объяснит историю с почтовым переводом.
– Не подумал, что все так обернется, – отвечает Роман Григорьевич. – Закрутился и забыл о нем… Просто забыл, поверьте.
О почтальоне я уже слышала, лучше бы рассказал, как перевод попал в словарь иностранных слов. Спрашиваю об этом.
– Сам не могу понять, – разводит руками Малецкий. – Может, дети его туда засунули?
Он словно спрашивает это у меня. Пожимаю плечами. И тут возразить нечего. Дети есть дети… Вижу, что Роман Григорьевич пришел в себя, поэтому не спрашиваю, почему, оказавшись в квартире Стуковой, он пытался избавиться от перевода. Успеется.