Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 80)
— Мир и тебе, добрый человек. Присаживайся к огню. Вечера нынче холодные, сырые.
И он протяжно, с надрывом закашлялся.
— Благодарствуйте, — сказал Федор, снимая котомку и оглядывая второго человека, болезненного вида юношу, зябко натягивающего на колени коротковатую ряску. При появлении незнакомца юноша лишь коротко кивнул, испуганно посмотрев на старца.
— Угостить вот нечем. Худой день выдался, — проговорил старец, переводя дух и также неподвижным взором глядя перед собой. — Думали в Крефельде разжиться, да видно прогневили Господа, совсем неладно получилось…
— Юноша вздрогнул и оглянулся.
— Мне что, я стар, слеп, и плоть моя мало просит, а вот Клаусу, поди, тяжко. Молод, кровь горяча, силы бурлят…
Федор скептически оглядел худосочного Клауса.
— Ничего, братья, — сказал он, разворачивая лопухи. — Зато меня Господь щедро нынче одарил. Сейчас запечем пескариков, знатно получится. Был бы горшок, ушицей бы побаловались.
Старец уверенно протянул руку с длинными изящными пальцами и положил ее на плечо юноши. Тот послушно полез в ранец, лежащий у ног, и достал закопченный котелок.
— Вот и ладно, — обрадовался Федор, беря котелок и поднимаясь, чтобы сходить за водой. — Горяченьким-то сполоснуть брюхо — самое разлюбезное дело при таком ночлеге…
Вскоре над костром уже булькала уха. Впрочем, кроме рыбы положить в похлебку было нечего. В округе, как выяснил Федор, лишним куском мало кто мог похвастать. Особенно дорого ценилась соль.
— Эх-хе-хе, — подкашливая, вздыхал старец Пфеффель, но сокрушаясь без особой горечи. — Времена темные, так что и мне, слепцу, не ущербно жить.
— А чем живете, хлеб-пропитание добываете? — поинтересовался Федор, снимая котелок с огня.
— Я строфы в рифму слагаю, людям к празднику увеселение устраиваю, — сказал Пфеффель. — А Клаус… Он богословом был, да у него, вишь… — он запнулся. — Вот и сегодня, в Крефельде, зашли на постоялый двор. И на наше счастье, у супруги хозяина, фрау Матильды, именины. Я ей такую ли оду зачитал. Хозяин растрогался, покормил нас завтраком и ночевать оставлял, не прося платы. А Клаус, чувствую, сам не свой. Вижу, говорит, господин Пфеффель, вижу и здесь. А сам трясется. Он как видит, так и трясется.
— Да что видит-то? — спросил Федор, доставая ложку из-за голенища добротного сапога.
— А это уж пусть он сам расскажет, поскольку кроме него никто не зрит того, — усмехнулся Пфеффель, также глядя перед собой и на ощупь отыскивая ложкой котелок, поднесенный Клаусом.
Федор поверх языков пламени пытливо поглядел на юношу.
— А что рассказывать-то, что? Коли не верит никто, что рассказывать? — вдруг горячо и горько заговорил Клаус, так что котелок ходуном заходил в его руках, а ложка слепца забренчала о стенки. — Ну, вижу. И видел. В том самом постоялом дворе видел я женщину. Образ светящийся. И что? Хозяин на смех взял палку и стал ударять по тому месту, куда я указывал. Но ничего не произошло. Никто ничего не увидел, а образ так и остался стоять на месте, молитвенно протягивая ко мне руки.
Голос юноши звонко разносился в тумане. Должно быть, испугавшись этих громких звуков в темнеющей тишине, Клаус смолк.
— И что тут рассказывать? — наконец добавил он.
— В общем, прогнал нас хозяин. Фрау Матильда испугалась духа, вот хозяин и осерчал, — докончил за Клауса старик. — И никто не захотел нас пускать. Не больно духовидцев-то жалуют. Хорошо, бока не намяли. И ведь не в первый раз с нами такая история. Примерно с месяц назад, в Вельсе, также зрел он нечто… Ну, видишь и ладно. Смолчи. Чего народ зря пугать? И так не сладко живет ныне человек, а ты его еще духами стращаешь…
— А живется, стало быть, не сладко? — спросил Федор, облизывая ложку и убирая за голенище. Затем он улегся на бок, подпер голову рукой и устремил взгляд в огонь.
— Да уж куда как сладко… Крестьянин один, а на него — папа, король, князь, рыцарь… и-и-и… да мало ли! Да и между собой никак не разберутся, — слепец махнул рукой.
— Отчего, как ты думаешь, появляются эти духи? — спросил Федор, обратившись к Клаусу.
Юноша вздрогнул, словно впервые заметив присутствие третьего у костра.
— Не знаю, — сказал он, поеживаясь, — но я вижу… Это правда.
И он вновь замолчал, уставившись в костер.
Влажная тьма полусферой накрывала скачущие, сияющие языки пламени и трех путников, волей случая сведенных воедино на земле немецкой.
Федор перевалился на спину, закинул руки за голову и вытянулся.
— Нехорошо это, — сказал он. — Причина должна быть. Коли появляются духи, надобно уж до причины докапываться. А так оставлять — нехорошо. Вот завтра и выясним. Утро вечера мудренее. А пока — соснуть не худо.
Юноша с изумлением посмотрел на него. И даже слепец повернул голову в ту сторону, откуда вскоре донеслось легкое похрапывание…
Федор проснулся от холода и сырости. Стояла почти такая же тьма, прорезанная лучами низко зависшего над горизонтом тонкого месяца. Но какая-то свежая нотка в воздухе, пробные птичьи оклики говорили о том, что рассвет близок. Слепец, сжавшись калачиком, подремывал на росной траве. Лишь Клаус пребывал в той же позе. Обхватив руками колени, он продолжал всматриваться в потухший костер, над чуть красноватыми углями которого еще поднимались призрачные дымки.
— Что ж дров-то не подбросил? — деловито осведомился Федор, поднимаясь и потягиваясь.
Клаус вновь посмотрел на него так, словно увидел впервые, и Федор, махнув рукой, отправился к реке, откуда вскоре донеслось бодрое кряканье и плеск воды, под которые проснулся и Пфеффель, тут же сраженный приступом судорожного кашля.
Оживили костер, вскипятили воды, и под этот более чем скромный завтрак Федор принялся уговаривать товарищей по ночлегу вернуться в Крефельд. Слепец отмалчивался, а Клаус упрямо качал головой.
— Да вам ведь все едино, куда идти, — настаивал Федор. — А только слава про вас пойдет худая. Так и будете бегать? Тогда вам самое место в пустыне в какой-нибудь!
В конце концов Пфеффель сдался.
— Верно. Что от судьбы бегать? Недостойно так вести себя. Смелее, Клаус, несостоявшийся магистр Биллинг!
Стали собираться. Клаус неохотно, но поплелся за бодро устремившимся в путь Федором, за котомку которого цепко ухватился Пфеффель.
К городской заставе вышли уже засветло. Заспанный будочник хмуро оглядел путников, криво ухмыльнулся, признав Пфеффеля и Биллинга, покачал головой, но ничего не сказал, принял монету и поднял шлагбаум.
Городок только-только просыпался. Но уже покрикивала голодная живность, хлопали двери, бряцали запоры ворот и ставень.
Троица путников не добралась до постоялого двора. На загаженной навозом рыночной площади, у ветхой ратуши их остановил городской голова, герр Бюхер. Приподняв шляпу перед Федором, отвесившим в ответ неглубокий поклон, голова мрачно посмотрел на Клауса, но обратился к Пфеффелю:
— Я, конечно, не могу препятствовать вам в посещении нашего города, коли вы заплатили входную пошлину. Но настоятельно рекомендую не задерживаться у нас. Наши бюргеры и со вчерашнего-то дня на вас сердиты, а коли вы им еще и сегодня попадетесь, после выпитого ими на именинах у фрау Матильды… Вам же добра желаю.
Однако благим намерениям герра Бюхера не суждено было сбыться. Утреннее злое похмелье выгнало на рыночную площадь хозяина постоялого двора Фрица Зауэра. Опухший и раскрасневшийся, он шествовал во главе компании вчерашних собутыльников. Заметив путников, Зауэр круто развернулся и зашагал к ним. Чуть приподняв шляпу с пером, он еще на ходу обратился к голове:
— Герр Бюхер, мы ведь не для того вас выбирали, чтобы вы приваживали в наш город попрошаек и смутьянов. У нас и своих предостаточно!
— Послушайте, достопочтенный, не знаю, как вас звать-величать, — вмешался Федор. — Вот этот юноша, — он указал на трепещущего Клауса, — увидел нечто неладное. И я склонен доверять ему. Чем прогонять человека, желающего предупредить вас, не лучше ли прислушаться к его словам и установить истину?
— Если слушать каждого безумца, которых нынче много развелось, так и делом некогда заниматься, — огрызнулся Зауэр. — Да и не указ нам чужестранцы!
Из толпы соратников Зауэра выбрался коренастый крепыш с кожаными тесемками вокруг запястий и могучих бицепсов. Несмотря на утренний холод, облачение его составляли лишь штаны в обтяжку, сапоги да мясницкий фартук.
— А вот мы их всех сейчас — в шею! — рявкнул он и расхохотался, увидев, как сжался Клаус и вздрогнул Пфеффель.
— Кто это? — негромко спросил Федор у Клауса.
Духовидец, трясясь всем телом, прошептал:
— Это мясник, Ганс. Силища у него — ой-ой-ой!
Федор, мягко отцепив от котомки слепца, продолжая движение телом, резко выбросил вперед правую руку. Огромный кулак глухо щелкнул о лоб мясника. Тот закатил глаза, обмяк всем телом, постоял, качаясь, и осел на землю. Все замерли.
— Вот я и говорю, — как ни в чем не бывало продолжил Федор, — разобраться бы сначала надо, а то не ровен час и до беды недолго. Показывай, Клаус.
Ошарашенные бюргеры расступились перед путниками, а затем, неловко толкаясь, двинулись следом. Вся процессия, ведомая Клаусом, проследовала к постоялому двору. На крыльце трактира изумленно застыла фрау Матильда с тряпкой в руке.
Клаус прошел в дальний конец небольшого сада.
— Вот она, — прошептал он, не оглядываясь и указывая пальцем на куст смородины.