Александр Вознесенский – Камень астерикс (страница 7)

Празднество открылось символическим обрядом сжигания одежд, в которых прибыли женщины.

И каждый раз, когда пламя, рассеивая золотые гаснущие искры, поднималось вверх, главная жрица острова, старая девственница Веста, громко возвещала:

— Так да погибнет в очистительном пламени все, что напоминало бы о лживой суете земли, где рабство и страдание были уделом женщин!

Хор же девушек с возженными факелами пел:

Пусть душа женщины будет подобна чистому пламени с его неугасающим светом, — …Женщины — тогда вам откроется счастье небес! Привет той, которая отказалась от обманчивых радостей земной любви, — Привет тебе, достойнейшая из женщин, — Урания!..

После совершения обряда каждая из спутниц Урании должна была выйти перед собравшимися и рассказать им правду о своей жизни.

Сказала первая, — гордая Этна, девушка с бледным благородным лицом:

— Он — был юноша, одаренный талантами и многообещающий, если бы порок не изъел, подобно ржавчине, его души. У него была слишком слабая воля, чтоб отказываться от удовольствий жизни, и дни его проходили в беспутных пиршествах… За что я полюбила его?.. Я не знаю и сама… Может быть — я полюбила в нем скрытые возможности добра, и мне было жаль его напрасно гибнущих сил. Я хотела поднять его слабый дух на вершины творчества, какие только доступны мужчине…

Любовь наша продолжалась двенадцать полнолуний. Вначале он как будто подчинился моим желаниям, красота исцеляла его гибнущую душу… Я еще пламеннее полюбила его за это, а может быть, за возвышенность моих собственных осуществлений в нем… Ведь мы часто любим людей не за то, что они добры, а за то, что они дают возможность нам самим делать им добро…

Но юноше, очевидно, наскучила его новая жизнь в борьбе с темными пороками духа. Моя требовательность — казалась ему женским капризом; желание не видеть в нем недостатков — он объяснял моим себялюбием, — мою настойчивость — холодностью и жестокостью души. И он возненавидел меня — как ненавидят злых деспотов… И однажды ушел от меня к той, которая льстила ему, поощряла его пороки, расслабляла его больную волю и потому нравилась ему.

Тогда я решила принести обиду любви своей сюда, к вам на остров.

Сказала вторая, — Креола, дочь тихих равнин:

— Женщины!.. В моей любви я всегда подчинялась ему, господину своему. В глаза его покорно заглядывала я, чтоб видеть, каковы желания повелителя моего… Когда он был грустен, я пела веселые песни, чтоб утешить его… И во всем старалась угождать ему, — не было около него человека более преданного, чем я…

Помню, раз в гневе он ударил меня, и я снесла, — я не проклинала руки, причинившей мне тяжкую боль. Ибо я думала, что ему будет стыдно, и он уже не станет более оскорблять меня.

Но чем преданней служила я и чем покорней была, тем дальше он отходил от меня сердцем своим, и тем требовательнее становился сам. Ради других женщин он покидал меня и опять возвращался, и я принимала с радостью и болью его.

Теперь уже год — как он ушел, и вот нет его… Не знаю, где он и что с ним, и вспоминает ли он меня… Но я… я еще помню его…

Сказала третья, — Хилия, дочь сурового севера:

— В доме отца моего ярко горел очаг… Помню, — нас было два брата и три сестры, и мы сидели перед дрожащим красным пламенем, а мать слагала нам красивые баюкающие сказки… Темные ели за окном качали снежные лапы и грозились, — а мы слушали, слушали…

Потом я вошла в дом сурового человека, который запер за мною дверь, — не желая, чтобы кто-нибудь из других мужчин видел меня… Вечером он возвращался домой, и я должна была развлекать ласками того, кто кормил меня… И так в одиночестве проводила я целые дни у очага своего…

Я вспоминала мать и так хотела иметь детей. И у меня, наконец, родился сын-первенец, вливший радость и свет в пустоту моей жизни. У колыбели малютки напевала я песни свои, нежно ласкала его и забывала одиночество… А когда возвращался муж и видел, что я расточаю над колыбелью ласки свои, то стал ревновать меня к сыну, и жизнь моя наполнилась новыми терзаниями…

Еще у меня было два сына и две дочери… Дни и ночи я с радостью отдавала им, — и в муках и болезнях деторождения гасли силы мои… Морщины забот легли на лицо мое, а волосы раньше времени перевились серебром… И я уже не привлекала к себе мужа моего, потому что другие красивые и молодые женщины завладели им… Молча приходил он в дом и даже не хотел смотреть на меня… Но я переносила все ради детей своих…

Кровью собственного сердца я вскормила детей, тревоги и заботы о них изранили душу мою… И теперь что осталось мне?.. Первенец, которого я так любила за светлый ум и чистую душу, погиб в бою… Второй сын, за которого я так болела душой, — потому что он был порочен, — скрылся неизвестно куда, и вот уже более пяти лет я не получаю вестей о нем… А дочери все имеют мужей, и мне нет места в доме их… Мужа своего я давно потеряла, — еще при его жизни…

Сказала четвертая, — Фатьма, дочь востока:

— Когда я в первый раз увидела его, то тайный трепет прошел по моему телу, и я сказала себе в мыслях: вот тот, который даст тебе счастье… И с изобретательностью любящей женщины старалась завлечь его… Но он оставался холоден и равнодушен, как будто не замечал меня… Тогда обида стрелой пронзила сердце мое, и я сказала: «Ну, хорошо же!.. Все-таки я добьюсь того, что я хочу!..» Я пустила в ход все чары женской души, и толпы поклонников стали окружать меня… Тогда и он обратил ко мне свое лицо… Но я уже была зла на него, не прощала обиды и долго терзала его, наказывая за прошлую холодность. Наконец, сжалилась и склонилась к нему с душой, раскрытой для любви… Но уже он не хотел принимать меня.

Так попеременно мы мучили друг друга… Любим ли мы?.. Не знаю… Порою, кажется, я ненавижу его за жестокость и холодность, как никого не ненавидела в жизни… Порою же, кажется, готова стать его последней служанкой, чтоб быть вместе с ним… Так же и он… Любовь наша омрачена ненавистью, — и в ненависти пламенеет любовь… Когда мы далеко, то стремимся овладеть один другим, а когда приближаемся — то какая-то непонятная сила отталкивает нас. Не знаю, — есть ли это любовь, — но борьба наших страстей засасывает нас — как поглощающий омут, в котором нет спасения… Вот почему, женщины, я бежала сюда…

Сказала пятая, — Хлоя, дочь гор:

— Моя любовь была мимолетна, как дыханье ветерка на заре… Я встретилась с ним у ручья, когда поила коз… Глаза его были — как звезды в ночном небе, и голос подобен пенью свирели. Мы ни о чем не спрашивали друг друга, и я не помню, как оба мы очутились под сенью старых священных олив.

И день, и два, и десять дней он выходил к ручью…

Кто он, — я даже не знаю имени его… И не все ли равно?.. На одиннадцатый день он уже не пришел… Я искала его и звала, но в горах было тихо, — и только бедные козы прижимались ласково ко мне…

А теперь в моей душе пусто, как будто кто выпил ее до дна…

Когда все окончили рассказывать, то Урания поднялась с возвышения и, оглядывая собравшихся, заговорила с вдохновенным видом. Голос ее был тверд и певуче звонок, как голос юноши:

— Женщины!.. О том, как я любила и люблю, я не стану пока рассказывать вам… Светлая сказка моей любви еще не кончена, и сладостный яд ее еще течет в крови… Вы видели избранника моего и слышали его, — и что я могу добавить к этому?..

Пять страдающих сердец исповедовались перед вами… Все они были несчастны в своей любви.

Первая хотела властвовать, желания ее были бескорыстны и возвышенны, но что принесли они?.. Ничего — кроме ненависти в душе «его»… И так бывает всегда, когда один человек хочет поглотить в себе другого. Потому что живая душа не выносит принуждения.

Вторая из говоривших была рабой своей любви… И что же?.. Привязала ли она к себе мужа?.. Нет!.. Ибо всякая покорность и раболепство развращают повелителей и умерщвляют любовь… Только свобода оживляет ее… О, как жалка эта женщина, — как безрассудна в слепоте своей, не видящей, что любовь — это равенство душ, и в ней нет ни господина, ни госпожи!..

Третья — принесла себя в жертву материнству своему… И если она не была счастлива, то, значит, была какая-нибудь ошибка в замкнутом круге жизни ее… В чем ошиблась она, вы сами познаете, когда я буду говорить об истинной любви.

Четвертая поведала нам о мучительстве любви. Но можно ли назвать любовью это взаимоуничтожение, — взаимоистребление двух душ?.. Ведь любовь есть светлая гармония, в которой «он» и «она» поднимаются на высшие ступени жизни… И да будет навсегда осуждена эта борьба двух разъяренных «я», из которых каждое поклоняется только себе!..

Пятая открыла нам тайну, — откуда зарождаются источники любви. Источники, — но не любовь… Вот всколыхнула душу девушки вспыхнувшая и потухшая, подобно мимолетному огоньку, страсть. Насытилась ею душа, — и стало в ней пусто и темно… Не осталось в памяти даже имени того, кого любила… Разве это любовь? Не в любви ли раскрываются самые сокровенные извивы души?..

И пусть не удивляются все эти несчастные женщины тому, что они страдают… Они не познали истинной любви, — той — которая неугасимым солнцем зажигается перед немногими избранными.

Они ходят в слепом заблуждении, которое укрепили в них их философы, будто человечество должно быть разделено на два стана: мужчин и женщин… И извечно существуют два начала, — мужское и женское, — которые должны вести между собой борьбу…