Александр Воронцов – Прийти в себя. Вторая жизнь сержанта Зверева (страница 7)

– Допустим, языки иностранные, география… Мне вот, кстати, еще история нравится, вы ее еще не проходите. Да и географии у вас еще нет, и языки только с пятого класса учат. Чего это ты раньше времени башку знаниями решил загрузить? – Валик удивленно посмотрел на Макса.

– Да у меня брат старший в шестом учится, я его учебники просматривал, интересно было, – соврал Макс.

– Так ты у брата глянь еще математику с физикой, а также геометрию и химию, во где знания! Только вот это мне зачем? Я что – химиком буду? Или физиком? Зачем мне все эти законы Ньютона и правило буравчика? А все эти квадраты гипотенузы равные сумме квадратов катетов, все эти трапеции и параллелепипеды – на фига они мне? – это уже подал голос еще один обитатель палаты, весьма упитанный мальчик, которого, как уже помнил Максим, звали Андреем. Он в экзекуции не участвовал, был посторонним наблюдателем.

– Да, Андрюха прав, в школе столько мусора нам впихивают, голова пухнет! – Валик был рад поддержке.

– Вам… – начал было Макс, но запнулся. – Нам не мусор впихивают, а знания. Это база, фундамент, на него потом ложатся те знания, которые каждый уже будет загружать по собственному желанию. И сейчас трудно сказать, кто кем в жизни будет. Я, вот, может, хочу стать космонавтом, а мне здоровье не позволит, – продолжил он, посматривая на своих соседей по палате уже более внимательным взглядом.

Все засмеялись – действительно, щуплый, даже, скорее, хилый Макс на космонавта явно «не тянул».

– Ну, вот, или, захочу я, к примеру, стать военным. Допустим, артиллеристом. А там без геометрии, без математики никуда. Таблицу стрельб составить, секторы обозначить, поправки на ветер делать, угол атаки рассчитать – это все математика. – Макс понял, что сказал лишнее, но уже было поздно.

– А ты откуда все это знаешь? Тоже у брата подсмотрел? – спросил Стас.

– Не, не у брата. Книжки читаю. Например, есть такая «Книга будущих командиров»15[1]. Я ее в библиотеке брал. Там много интересного – и по математике, и по географии, точнее, по топографии. И физика там тоже есть. Но это так, просто пример. Вот, химия тоже военным нужна. В минно-подрывном деле. А также будущим врачам не помешает. Или строителям – там ведь надо знать, какие краски на какое покрытие как наносятся, сколько надо разводить и в какой пропорции цемента и песка и в воде, чтобы получить хороший бетон. А то замесишь массу, а потом все это осыплется к ебе… к чертовой матери, – Макс снова осекся.

– Вот ты мне сейчас дедушку моего напомнил, он, прорабом на стройке работает, – это подал голос последний, шестой обитатель палаты, худощавый пацаненок по имени Юра. – Он тоже постоянно про свою стройку рассказывает, про бетон этот, мол, цемент некачественный завезли, на инженеров ругается, что из институтов пришли и ни черта не знают.

– Ну, вот, я и говорю – учиться надо хорошо, потом работать станете, будут вас все ругать постоянно, – Максим уже пожалел, что затеял этот спор.

– Работать… – лениво процедил Валик. – Когда мы еще будем работать? Пока школу закончишь – мозги все вскипят. А потом институт – еще пять лет. И после института смотря куда пойти работать. Вон, у меня папка заведующий магазином, ну, допустим, арифметика ему пригодилась, а все остальное – вряд ли…

«Я так и думал – мажористый пацан, родитель – барыга», – подумал Зверь.

– А чего я вас тут агитирую? – он решил резко сменить тему. – У каждого – своя башка на плечах. Хотите – учитесь, хотите – дурака валяйте, каждому – свое. Jedem das Seine. Между прочим, эти слова была написаны над входом в фашистский концлагерь Бухенвальд, – Макс тяжелым, недетским взглядом оглядел всю палату.

– Ну вот, при чем здесь концлагерь, фашисты? Мы про учебу, а ты тут прямо ленинский урок начинаешь. Ты, Максим, – Валик впервые назвал Зверя по имени, – часом не комсорг? Хотя по возрасту вряд ли, наверное, только недавно в пионеры приняли? Но давай без кодекса строителя коммунизма, ладно? Кино насмотрелся? «Щит и меч?»16[1]. «С чего начинааается Родина?», – издевательски пропел Валик.

– За восемь лет в этом концлагере было уничтожено – расстреляно, умерли от голода, были задушены в газовых камерах – более 56 тысяч человек. И фашизм – это не кино. И Родина начинается с каждого из нас. И когда-нибудь эту нашу Родину мы должны будем защитить, – тихо сказал Максим.

Он вдруг вспомнил 2014 год, сгоревших в Одесском Доме профсоюзов мальчишек, женщин, стариков, вспомнил, как прыгающих из окон добивали на земле озверевшие националисты, вспомнил погибших на Донбассе детей, их маленькие гробики и рыдавших навзрыд их отцов… Вспомнил фашистские кресты и эсэсовские символы на касках и форме украинских солдат… Вспомнил будущее своей Украины…

Видимо, его лицо в этот момент совершенно не располагало к каким-либо шуткам по поводу сказанного. В палате воцарилась неловкая тишина. Так бывает, когда внезапно в разговоре кто-то ляпнет какую-то дурость, или даже грубость, а все остальные не знают, как на это отреагировать. И тот, кто допустил ляп, не знает, как себя вести – показать, что случайность или сделать вид, что так все и должно было быть.

Максим не помнил, о чем они пацанами говорили в детстве, точнее, в ЭТОМ детстве, когда ему было одиннадцать. Про темы разговоров попозже помнил – школьные проблемы, особенно с одноклассниками, с которыми отношения не заладились сразу, потом игры во дворе, велосипед, обсуждение фильмов, книг, потом пошли предвестники азартных игр – крышечки, фантики, потом другие игры, например, в «стеночку», а потом уже и девчонок стали обсуждать…

Но вот не помнил Макс – говорили пацаны о таких вещах, как идеология, политика, будущее страны или нет? Кажется, детство советских школьников было настолько безоблачным и счастливым, что политика упоминалась только на сборах металлолома и макулатуры, когда собирали в пользу каких-то там детей Анголы или Чили. Или же во время первомайских или ноябрьских демонстраций, когда все пионеры шли в колонах с красными знаменами и транспарантами, кричали «ура!» и запускали в небо воздушные шарики.

– Я просто про фашистский переворот в Чили много читал… у меня в Сантьяго жил друг. Мы переписывались… Он погиб… Его расстреляли… – Макс замолчал.

– Да знаем мы все – и про Чили, и вообще… Смотрели кино. «В Сантьяго идёт дождь»17[1] называется. Но при чем здесь Советский Союз? Фашистов давным-давно разбили, тридцать лет прошло, даже больше. Мы что – должны постоянно вспоминать про концлагеря и битву под Москвой? – толстый Андрей, кажется, был не на шутку раздосадован выпадом Макса.

– Ты, Андрюха, даже не представляешь, как фашизм может оказаться прямо у тебя за спиной. А фашисты, которых, как ты говоришь, давно разбили, завтра, ну, пусть не завтра, а, скажем, лет через тридцать-сорок, придут к тебе, лично к тебе в дом и застрелят тебя, твою жену, и твоих детей! – Макс начал заводиться.

– Ну, все, боксер, брэк, мы уже поняли, что ты – настоящий пионер, у тебя, наверное, папа в горкоме работает? – примиряющее сказал Валик.

– Не боксер, а самбист, – поправил Влад, все еще баюкая свою не перебинтованную руку.

– Да, самбист, все, завязывай, с программой партии, мы политинформациями уже сыты по горло, кстати, обед скоро! Приемчик покажешь, тот, который мне сделал? – Валик, казалось, уже все был готов забыть, скорее всего, искал пути к примирению.

– Папа у меня работает инженером, а вот дедушка у меня – красный командир, прошел всю войну, концлагерь немецкий… И про фашизм я знаю гораздо больше, чем на наших –Макс подчеркнул слово на «наших» – на наших политинформациях нам говорят. – Ладно, когда там обед? Что, кстати, дают?

Ребята радостно загалдели, радуясь, что неприятная тема и вообще весь инцидент были забыты, стали обсуждать больничное меню, пошли разговоры о предстоящем футбольном матче местного «Днепра» и киевского «Динамо», в общем, пошел мальчишеский треп обо всем и ни о чем.

И только Макс, автоматически поддерживая общую беседу и вставляя иногда какие-то фразы, медленно остывал, стараясь совладать с внезапно выпершим наружу сознанием своего второго «Я». Которое уже заполнило до краев личность подростка Максима Зверева, мальчика одиннадцати лет, в теле которого он оказался так внезапно. И теперь предстояло понять – это временное явление, какой-то сбой во Вселенной, во времени и пространстве, или же ему, Максиму Звереву, кто-то там, наверху, предоставил второй шанс прожить свою жизнь.

«Так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!» – вспомнил слова Павки Корчагина18[1] Зверь.

Вспомнил – и улыбнулся.

За окном был теплый сентябрьский день, пахло осенью и было так спокойно, что не хотелось не только думать о чем-то нехорошем, но и вообще о чем-то думать. Хотелось просто раствориться в окружающем мире и стать его частью.

Частью мира.

В который через сорок лет придет война…

Глава четвертая. Знакомство с самим собой

Из больницы Макс выписался быстро. Голова зажила, видимо, ничего серьезного не было – просто наложили пару швов над бровью, напичкали лекарствами, а поскольку симптомов сотрясения мозга хирург Пал Палыч не наблюдал, то и какой смысл держать Максима в травматологии? Это же не пробитый череп у того же Валика, тому еще пару недель надо было лежать и на процедуры всякие ходить. Так что папа забрал Максима домой уже через три дня. И хорошо, что папа, а не мама, которая в этот день уехала к своей маме, к бабушке Марусе. Потому что Зверю пришлось привыкать заново к своим родителям.