Александр Воронков – Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (страница 39)

Да, задачка посложнее — но не намного.

— Если по математике считать, Великий Государь, то пятьдесят землекопов. Но если на самом деле — то ничего не получится.

Московский самодержец в удивлении уставился на меня:

— Это отчего же не получится-то?

— Так ежели полсотни людей канаву поверху копают — это одно. Их можно рядышком друг с другом поставить. А в подземный ход, особенно в самом начале рытья, много народу просто не влезут, там один-два человека рыть должны, ещё столько же — землю оттаскивать, и каждый час придётся людей сменять, чтоб передохнули на свежем воздухе. А если пять десятков сразу в выкопанный ход загнать — так они и вовсе позадыхаются и сомлеют. Потому минные галереи быстро выкопать не получается. — Ну да, про минную войну времён первой осады Севастополя нам в училище тоже рассказывали…

Царь помолчал, внимательно глядя на меня. Непроизвольным движением он приблизил руку к лицу и принялся покусывать кончик белого гусиного пера. Спохватившись, бросил его на стол и на прикрывающей тот ткани стало расплываться небольшое тёмно-бурое пятнышко чернил. Монарх сплёл пальцы рук, постукивая большими друг о дружку.

— Что ж, Степан, рассуждаешь ты толково. Видно, умён был батька твой, раз научил не только повторять чужие примеры, но и самому головой соображать. То дельно… А ты, Пётр Устинович — переключил Лжедмитрий снимание на Сухова — силён ли в грамоте и счёте?

— По правде сказать, Великий Государь, совсем не силён. Имя своё крестильное на грамотке нарисовать могу, але ж не зело лепо выходит. Да сребришко в кишене счесть обучен. Так ведь наше дело — сабелькой тебе, Великий Государь Димитрий Иоаннович, служить, а коль та грамотка потребна станет — на то завсегда писарчук али подьячий какой сыщется, чай, на Москве живём, народишку много толкётся.

— За верность да правду — хвалю. А вот за пустомыслие — нет. Грамота нам от Господа через равноапостольных Кирилла и Мефодия Руси дана и пренебрегать ею — грех! — Царь погрозил молодому жильцу пальцем.

И снова обратился ко мне:

— Так ты, Степан, говоришь, горазд верхом ездить? Или прихвастнул?

— Умею, Государь! — Ну ещё бы! Я же из казачьего рода, да и военную службу в двадцать третьей кавалерийской дивизии начинал, от Кавказа до Донбасса немцев гнал, пока самого снарядом не приголубило, да в госпиталь не загремел, после которого пришлось переквалифицироваться в сапёры. А куда деваться? Родина приказала выучиться на офицера — выучился, и вплоть до хрущёвского разгона армейских кадров погоны со звёздочками носил. — Вот только коня у меня нету…

Монарх вновь усмехнулся:

— Это не беда. Коней у меня много, царь я или не царь? Мне полагается. Так что послужишь пока что при них.

— Вот что, — снова обратился он к Сухову. — Сейчас в приёмной горнице скажешь, чтоб его, Степана Пушкарёва, в списки служащих в Кремле записали, да выдали бирку, как у тебя, чтобы мог с поручениями в город выходить и беспрепятственно возвращаться. И ещё передай, чтобы и тебя, и его внесли в другой список, по которому за казённый счёт грамоте и разным иным наукам вас позже обучать станут. Такова моя воля, Руси толковые да учёные люди во как нужны! Сейчас не только саблей — головой служить надобно! А затем сведёшь парня на Конюшенный двор, пусть там его к делу пристроят, да приглядятся, толков ли, прилежен ли в работе. А со временем, глядишь, и поднимется.

Поняли ли меня?

— Поняли, Великий Государь! — ответили мы одновременно.

— Ну, так ступайте!

И мы, кланяясь, сперва попятились, а потом, развернувшись, выскользнули за дверь царской рабочей горницы…

17

Ночью, сразу после мятежа, Москву и окрестности поразило странное природное явление. Около полуночи вдруг резко похолодало, и, невзирая на то, что на дворе стоял май, по-старорусски «травень», сильный мороз продержался восемь суток подряд. Иней покрыл и поля ржи, и деревья, и траву на лугах. Православный люд кинулся в храмы, искренне считая, что это бедствие послано с небес в наказание за попытку убить природного государя, а также многочисленные убийства, насилия и грабежи, совершённые в тот памятный день. Патриарх Игнатий, освобождённый из-под домашнего ареста, куда он попал за отказ венчать на царство князя Василия Шуйского, самолично возглавлял крестные ходы вокруг всего города Москвы, во время которых народ молил Всевышнего о милосердии к неразумным рабам Его.

Я от участия в шествиях деликатно уклонился, сосредоточившись на менее божественных вещах. Пришлось распорядиться, чтобы часть полей была усыпана уцелевшим после зимы прошлогодним сеном, соломой и конфискованными у посадских плотников опилками и стружкой, а вдоль полевых межей разложили дымные костры… Конечно, я понимал, что польза от этих мер будет не велика, но где-то в самой глубине души я оставался крестьянским пареньком с Тульщины, перенёсшим в своё время и несытые довоенные годы, и голодуху сороковых. И не попытаться спасти хоть немного вымерзающего на корню посевы было никак не возможно.

Московские реки покрылись ледком — недостаточно прочным, чтобы можно было безбоязненно бегать с берега на берег, но весьма неприятным для лодок и паромов. Это я видел сам, когда, спустя седмицу после путча вместе со свитой, рындами и личными стрельцами-телохранителями навестил братьев Сысоя и Елпидифора Мокрых. Конечно, царю невместно ездить к простым паромщикам, но тут был особый случай: не каждый паромщик царя спасает. Кроме того, я решил, что для распространения позитивных слухов полезно изредка показываться перед народом в «полуофициальной» ипостаси, вроде «встреч с избирателями». Чтобы лет через… много какой-нибудь малец спрашивал своего деда: «Дедушка, а ты правда Лени… тьфу ты, царя Димитрия! — видел?»… И тот, жестом, полным достоинства, огладив седую бороду, правдиво ответил: «Видел, внучок. Вот как тебя…»[125]. Пусть народ видит доброго царя, осыпающего милостями за верность. Ну, а то, что в материальном плане эти награды казне стоят относительно немного — только в плюс. Деньги самому государству пригодятся. Предшественник мой в этом теле и без того ухитрился профукать почти восемьсот тысяч рублей в монетах и изделиях на подарки новоявленным польским «родственникам и союзничкам»[126]. Это без малого годовые подати со всего Русского государства!!! Да, страна наша большая… Но почему же такая бедная? Тут одним традиционным «воруют» не обойтись.

Так что я был вполне доволен, увидев, что поглядеть на царскую кавалькаду собралось немало народу. Не сходя с коня, спокойно дождался, пока дворцовый стряпчий[127] найдёт и доставит «пред светлы очи» обоих братьев Мокрых, а те традиционно бухнутся, кланяясь, на колени. Такой тут этикет, одним махом не изменишь…

— Ну, здравствуйте, люди добрые! Что ж глаз не кажете, или, может, забыли меня? — Широко улыбнулся, показывая собеседниками и окружающей толпе доброе расположение духа.

— Здрав будь, Великий Государь царь Димитрий Иоаннович! Не прогневайся, помилуй нас, сирых! Не достойны мы твоё величие тревожить! — И вновь забухали головами оземь.

— Кто чего достоин, а кто нет — то мне решать. А ну-ка, поднимитесь оба! — Чуть пристрожил голос. — Поднимитесь, поднимитесь, кому говорю!

Встали с колен. Глядят неуверенно: оно, конечно, не впервой братья царя видят, и в минувшую встречу был тот с ними ласков — так то когда было! В тот раз ласков, а ныне, не дай бог, грозен станет? Нет, братцы, Дмитрий Умнов добро помнит…

— Слушайте все, и не говорите после, что не слышали! За верную службу в трудный час жалую я Елпидифора и Сысоя, прозванием Мокрых и детей их, и внуков освобождением от всех пошлин и поборов, какие на Руси в сей день существуют! И даю им об том особые грамоты. Ну-ка — обернулся я к стряпчему, протягивая два заранее подготовленных свитка — передай.

— В память же о верности, ими проявленной, вручаю из своих царских рук особый знак. Сей знак удостоверяет право пожизненно подавать челобитье Государю Всея Руси в собственные руки беспрепятственно.

Тронув коня, подъехал в обалдевшим от царских милостей паромщикам и, склонившись в седле — невместно принародно самодержцу спешиваться пред простолюдинами, сами же не поймут и вновь начнут сплетни разносить — поочерёдно приколол к их стареньким кафтанам золотые знаки отличия[128].

Такие же награды, в виде Шапки Мономаха с датой от Сотворения Мира «ЗААД»[129], то есть «7114» в и словом «БЫЛЪ» под ней, уже красовались на груди каждого из спасших меня стрельцов и командиров, а также особо отличившихся храбростью при штурме Кремля. Мсье Буонасье, которого я решил сделать придворным гравёром, с дальнейшей думкой о монетном дворе[130], изготавливал матрицу и пуассон для знака без роздыху сутки напролёт, а златокузнец делал отливки из благородного металла[131]. Затем Буонасье принялся за изготовление такой же формы, но меньшего размера для серебряного знака, которым планировалось наградить всех прочих бойцов. У тех, кто был ранен в день мятежа, часть знака, изображающая меховую опушку царского венца, будет покрыта красной эмалью, а семьи погибших получат чернёный…

Пока что изготовлено всего три десятка наград — слишком мало времени прошло. Но списки отличившихся составлены и уже два дня, как лежат в горнице, которую я теперь использую в качестве рабочего кабинета. Есть в них, кстати, и тот парнишка, который здорово помог при штурме ворот Кремля, Степан Пушкарёв. Я встретился с ним на следующий день после подавления мятежа, поговорил. Оказалось, что парень весьма толковый, хотя и мало образован, да и старше, чем выглядит. Почти пятнадцать — а это на Руси «призывной возраст», хотя ни о какой регулярной армии, конечно, пока нет и речи: воюют потомственные служилые люди, от бояр до стрельцов и городовых казаков. Впрочем, поскольку Стёпка — сын пушкаря, то и его военная доля коснётся, благо, не калека.