Александр Воронков – Трактирщик (страница 16)
— Вот гляди: ты Прагу проходил?
— Не совсем, Ваше преосвященство. В Праге не был, но рядом проезжал.
— Прага — вот она, видишь крепость?
— Да, вижу. Значит, эта линия — река Влтава?
— Верно. Показывай, как ехать от Праги к вам!
— Ну, значит, так… Вот Прага… Значит, примерно вот тут — Киев… — Растопыренной пятернёй я отмеряю несколько пядей от Влтавы до синей извилистой прожилки, которую решил условно считать Днепром. — Если ехать всё дальше на восток, то примерно через два месяца на пути ляжет река Дон, который греки именуют Танаисом.
"Насчёт двух месяцев я не слишком уверен: за пятьдесят или за шестьдесят дней этот путь когда-то прошли будёновцы от Ростова на Запад? Лучше сказать побольше, для подстраховки".
— Далее путь продолжится через степи к Волге, которую ещё зовут Итиль…
"Не, ребята, пулемёта я вам не дам… В смысле — пусть Сталинград где-нибудь на Дальнем Востоке поищут, а то что-то мне подсказывает, что с Волгой они тут хотя бы теоретически знакомы".
— Потом вновь будут степи, река Яик, огромные леса, вновь степи, откуда некогда пришли сюда монголы. А рядом с теми степями расположено огромное озеро размером с море, но с пресной прозрачной водой. Вот на берегах этого озера, именуемого Байкалом, и живёт мой народ… — Мои пальцы, во время всего рассказа отмерявшие пяди на пергаменте, наконец, сомкнулись в кулак примерно над северо-восточным краем монгольских степей. Можно было бы показать и более дальнее расстояние, но за пределы карты вылазить не хотелось…
— Далеко же забрались… А не врёшь? — монах ткнул культяпкой мне под нос. — Не советую лгать в святой обители, ох, не советую… Всё равно узнаем, ибо нет ничего тайного…
— Что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы! — Я вновь с торжественным выражением лица осенил себя крестным знамением. — Нет, Ваше преосвященство, не лгу. Берега Байкала действительно населены христианами. Но, разумеется, и с не принявшими Христа встречи случаются.
— Марка-евангелиста знаешь? А вивлиофик наш говорил, что ты малообразован и молитвам не умудрён… Странный ты кухарь. Ох, странный…
— Простите, Ваше преосвященство, но брат Филипп совершенно прав. Я ведь действительно в делах и обычаях церковных неуч и молитв не ведаю толком. Наше дело мирское, а возносить молебствия — дело святых отцов. Одним сподручно служить Господу на ниве духовной, а другим — на ниве телесной, готовя пропитание для наслажденья и насыщенья…
"Блин, что-то я загнул… Общение с местными доведёт до гекзаметров…"
— Ну, легко проверить, что тебе сподручнее: яству ли варить аль тайны прознавать… Уж больно ты странен!
— Каков есть.
— Ну что же… Если ты даже и доглядчик, то нам не страшен: больно далека твоя земля от богоспасаемого Жатеца. Да и тьмы тем кочевников, кои живут в степях меж нами — достаточная преграда для войска. Так что ничем ты нашей обители и всему городу грозить не можешь… Потому я, как здешний аббат, дозволяю тебе жить при обители, если ты на деле докажешь своё искусство и обещаешься, что достоверно и без утайки станешь сообщать сведения о тех землях, по которым странствовал.
— Повинуюсь, Ваше преосвященство! Благослови Вас бог за доброту!
— Не добр я и не зол. Справедлив. Сейчас тебя проводят в монастырскую трапезную, покажи там, что ты способен изготовить, чтобы кушанье было действительно достойным стола властителей. И поверь: и мне, и иным неким смиренным братьям доводилось вкушать всячески изощрённую снедь!
С этими словами хозяин кабинета поднялся, протягивая мне левую руку… Очень непривычно протягивая: полусогнутая кисть свисает расслаблено вниз ладонью, на красном камне перстня шевелятся тени от неровного освещения…
Нет, всё-таки я сообразительный! После секундного замешательства, когда я пытался додуматься, что именно надо сделать, мне вдруг вспомнились подобные жесты православных священников в церкви и разных ледей из фильмов про "высший свет". Склонившись над столом, ткнулся неловко в руку священнослужителя, попутно цепанув взглядом по вырезанному на камне перстня коронованному одноглавому орлу с пятипёрым хвостом и опущенными крыльями.
Выпрямившись, я вновь перекрестился на настенное распятие, коротко склонил голову и, развернувшись, вышел из кельи в коридор, где дожидался меня прежний послушник в компании с широкоплечим бородатым монахом, поигрывавшим короткой дубинкой.
Увидев в раскрытую дверь спокойно стоящего аббата, монах ухмыльнулся, оглаживая бородку, и тут же дубинка исчезла в складках коричневой рясы.
— Ты, значит, и есть странник?
— Я и есть.
— Куда его, Ваше преосвященство?
— Сведите в трапезную. Он знает, что там делать, ни в чём ему пусть не препятствуют!
— Слушаю!
Этот командный тон настоятеля и унтерская повадка бородача окончательно убедили меня в том, что не всё так просто "в королевстве чешском", раз в монастырях вояки окопались. Может, здесь они вместо рыцарей-крестоносцев, всяких там тевтонов и прочих тамплиеров партизанят помаленьку, чингисхановцев отстреливая? Не удивлюсь…
Минут через десять блужданий по монастырским коридорам, мы, наконец, оказались в трапезной зале. Как я понимаю, в этой тормознутой Европе пока что не додумались разделять помещения собственно кухни и столовой: обеды готовились непосредственно в помещении для приёма пищи.
В отличие от давешней таверны, в бенедиктинской трапезной открытый очаг среди залы отсутствовал. Его с успехом заменяла каминоподобная печь у стены, оснащённая не только решёткой, заменяющей собою нормальную плиту, но даже таким прогрессивным приспособлением, как пирамидистая труба, уходящая в потолочное перекрытие между этажами. Да, видать, правду я когда-то читал, что в дикой Европе только монастыри в эти времена оставались чуть ли не единственным оплотом культуры и рассадниками технического прогресса. Вон, Джордано Бруно кто был? Монах. И Кампанелла тоже. А Коперник с Ришелье — и вовсе дослужились до епископа и кардинала соответственно. Кстати говоря, в монастыре почти не ощущался запах мочи и экскрементов, которым, казалось, пропитан весь город Жатец. Следовательно, либо имеется какой-никакой сортир, либо братья-бенедиктинцы научились пользоваться горшками, что для здешних диких европейцев удивительно, но весьма похвально.
Однако прогресс, похоже, достаточно недавно стал проникать в монастырь: вместо нормальных столов в трапезной стояли Х-образные козлы, наподобие тех, на которых в российских деревнях дрова пилят. Столешницы же, сколоченные из грубого горбыля, штабелем возвышались на самых ближних к печи козлах. Добро, что хоть полторы дюжины длинных скамей без спинок здесь наличествовали. У стены стояли большие глиняные горшки, пара деревянных вёдер — прямо как те, что на картинке в сказке про Емелю — и накрытый массивной крышкой бронзовый котёл вёдер эдак на восемь. Стена у печи была украшена двумя висячими полками со стопками глиняных мисок и кружками. Кроме того, там висели два солидных черпака "а-ля Красная Армия" литра на два каждый, мясницкий тесак и пара железных вертелов, на каждый из которых спокойно можно было нанизать среднего телёнка.
Хозяйновал на кухне коренастый толстый монах, из тех, о которых принято говорить "поперек себя шире". Несмотря на молодость — здешнему шеф-повару вряд ли стукнуло тридцать пять — он уже не нуждался в выбривании на темени тонзуры, ибо голова его в отблесках факелов блестела не хуже, чем у геройского красного командира Григория Котовского. Монах был занят просеиванием муки над здоровым деревянным корытом, зачерпывая её прямо из ополовиненного мешка. Рядом штабелировал рассыпанную по полу охапку полешек и сучьев горбатый парень в чёрной рясе послушника.
— Брат Теодор! — бородатый монах явно был настроен побыстрее передать меня с рук на руки и проследовать по другим делам. — Тут отец аббат прислал к тебе мастера. Велел, чтобы он сегодня приготовил трапезу, а ты бы ни в чём не препятствовал — пусть куховарит по-иноземному, на то дано благословение. По-человечески мирянин не понимает, разговаривай с ним по-германски!
— Что это отцу Гржегошу взбрело в голову? Откуда ещё взялся этот парень?
— Издалека, а откуда — про то отец аббат знает, а нам с тобой не положено. Наше дело — службу нести, да молиться смиренно. Так что сполняй распоряжение, да не задавай ненужных вопросов. А я пошёл — мне ещё к брату келарю нужно наведаться.
С этими словами бородач одобряюще ухмыльнулся мне, дескать, "не тушуйся, парень!" и, протопав через всю трапезную, скрылся за дверью, противоположной той, через которую мы вошли. Оглянувшись, я увидел, что и давешний послушник уже успел как-то неприметно удалиться. Ну что ж, будем потихоньку новые контакты налаживать…
— Ну и кого в мою трапезную Господь принёс? — не слишком-то благодушным голосом поинтересовался монах. — Откуда ты взялся и чего это ради нашему Лешеку занадобилось подпускать тебя к харчеванию? Он, конечно, понимает толк в еде, но его место — за столом, а наше с убогим Янеком — при котлах.
— Послали меня сюда, чтобы проверить, вправду ли я мастер, или врагами для шпионских дел подослан. Зовут меня Максом Беловым, а родом я из Штальбурга, что далеко на востоке.
— Ну, а меня можешь называть братом Теодором, я монастырский трапезный, а кроме того — ещё и помощник брата эконома. Значит, хозяин всей этой трапезной и главный по харчеванию братии. А вот этот хлопец — наш Янек. Помогает мне по хозяйству, да перенимает потихоньку премудрости. В обители-то подмастерьев не бывает, а я хоть и не стар, но всё же тело бренно…