Александр Воронков – Трактирщик (страница 11)
— …
— Ну, значит, коль известна ценность твоей монеты, так и прикинуть можно. У нас гарнец мыла — два хеллера. Но мыло, известно, жидкое, значится, если твоё по весу прикинуть — втрое развести можно… Выходит, что на девять хеллеров одна твоя копейка прийтись должна, никак не более того.
— Что-то маловато получается, падре…
— Ты что же, сомневаешься в познаниях духовной особы? Меня арифметическому счёту, да будет тебе известно, обучал сам прежний монастырский келарь брат Филоник, восприявший сии знания от некогда обучавшегося в Сорбонне отца Валентина! Хоть и прошло с тех пор много лет, я — да простит Господь гордыню раба Своего — до сих пор весьма споро могу сложить любые числа в сумму до пяти дюжин за время, необходимое, чтобы дважды прочесть "Pater noster".
— Как можно, святой отец, как можно! Разве осмелится кто-либо сомневаться в талантах столь многоучёной особы! Вот только перемножить пять дюжин можно и побыстрее — и всё равно выйдет шестьдесят…
Самодовольное выражение лица у монаха плавно перетекло в изумлённое:
— Однако… А может, ты и семь дюжин столь же споро исчесть сумеешь? — брат Филипп крепко ухватил меня за рукав куртки, не отрывая насторожённо-пытливого взгляда от моего лица.
— А что тут считать? Восемьдесят четыре так восемьюдесятью четырьмя и останется…
— Ну-ка, человече, пойдём-ка за мой стол, поговорим откровенно: как и где это ты искусство быстросчётное восприял? И ведь ни пальцы не загибаешь, ни губами не шевелишь, ни чётки не перебираешь. Весьма то удивительно. — С этими словами клирик чуть ли не поволок меня к тому месту, на котором сидел до моего появления в таверне. — А ты, Прокоп, поднеси-ка нам с паном мастером ещё по паре пива! За мой, разумеется, счёт!
Наша приватная беседа за отдельным столиком слегка затянулась. "Пара пива" как-то незаметно превратилась примерно в "пару дюжин", и, чтобы не "повело", пришлось заказывать дополнительно разваренную рыбу с мочёным горохом. Да уж, "Книгу о вкусной и здоровой пище" здесь явно никто не читал, да и сервировка, состоящая из ломтя хлеба в качестве эрзац-тарелки меня лично не радует. Если так дальше пойдёт, то без всякого внешнего воздействия можно пищеварение загубить безвозвратно — а к качеству здешнего лечения гастритов и язв лично я отношусь весьма насторожённо…
Брат Филипп оказался человеком весьма въедливым и дотошным. Беседа с ним больше походила на "мягкий" допрос в кабинете у следователя: монах вывалил на меня множество вопросов о финансах, вере, способах обучения и географии моего гипотетического путешествия. Несколько раз он явно пытался подловить меня на нестыковках в рассказе, возвращаясь к уже сказанному. Наивный богемский абориген! Он никогда не поглощал информацию теми темпами и объёмами, какие обрушиваются на человека двадцать первого века, окружённого телепередачами, прессой, интернет-ресурсами и радио. Мы же, как пушкинский герой, уже приучены "без напряженья в разговоре коснуться до всего слегка с учёным видом знатока".
Постепенно я решил мягко перевести разговор в иное русло, чтобы по возможности активизировать свою легализацию в этом мире. Средневековье — Средневековьем, однако и здесь человек без "аусвайса" не всегда и не от всех сможет в случае чего "отбрехаться". Вон, как мой знакомец Йозеф рассказывал: была у его босса ксива-пайцза — никаких проблем со здешней налоговой дядька не знал. Как помер — у наследника докУмент изъяли, а самого на счётчик поставили, причём процедуру банкротства заменили довольно-таки жестокой казнью. Оно мне надо?
— Вот вы, святой отец, упомянули, что многими языками владеете. Это большое искусство: в моих краях редко кто более двух-трёх знает, а большинство — так и вовсе ни одного чужестранного не ведает…
— Так ведь и здесь мало кто сим умудрён! Ведь и в святых обителях полным-полно послушников и даже самих братьев, кои не могут двух слов связать даже на латыни. Приходится им со слуха заучивать и литургии, и молитвы… Я же помимо германского, славянского да латыни и на франкском разговариваю, и на монгольском. Мало того: на всех тех языках и читать и писать умею, опричь монгольского наречия: уж больно редко средь них грамотеи встречаются!
— Да, велики твои познания, святой отец! Выходит, ты и переводить с одного языка на другой можешь?
— Случается, что и переклады делаю во славу Божью и Святой матери-Церкви. А отчего это тебя, сыне, интересует?
Вот ведь датый-датый монах, а соображает не хуже трезвого! Ну что ж, попробую слегка приоткрыть карты: всё равно помощь местного грамотея для выполнения моей задумки необходима. Авось в местную "гестапу" не настучит: деньги-то я ему заплачу неплохие, а они и попам вовсе не лишние.
— Как это "отчего"? Я ведь не просто так в эти края прибыл, так далеко от родного дома: собираюсь здесь на жительство остаться да своим ремеслом на хлеб зарабатывать. А ведь чужестранцу это непросто. Вон, тот же наш почтенный хозяин, пан Прокоп, небось, не просто так эту таверну содержит, а в цехе кулинаров состоит?
— Разумеется, в цехе он состоит, ведь влияние цехов распространяется на триста моргов вокруг города, а таверна эта построена всего в ста двадцати. Вот только никакого цеха кулинаров у нас в Жатце отродясь не бывало. Прокоп — член цеха трактирщиков и пивоваров, а хлеб ему возит подмастерье почтенного Илии из братства мельников: этот достойный мастер всегда велит своему подмастерью подвозить странствующих смиренных слуг божьих к городским воротам.
— Так что же мне делать, святой отец? Если в городе нет цеха кулинаров, то кому же я должен предъявлять документ о том, кто я такой? Кому взносы платить?
— Сын мой, поверь: тебе придётся ещё неоднократно предъявлять своё цеховое свидетельство вне зависимости от того, есть ли у нас цех, входящий в твоё братство или нет. Любой свободный простолюдин, желающий поселиться в Жатце свыше чем на десять дней, обязан предъявить в ратушу свидетельство о благонравии либо цеховое свидетельство, также удостоверяющее его законнорожденность и благонравное христианское поведение. Иначе его оштрафуют на три денария за каждый день просрочки, а не имеющих средств берут за караул и посылают землекопом или драгилем на возведение строящихся городских укреплений. Так что будь готов, что пергамент твой будет внимательнейше изучен.
— Бумага.
— Что "бумага"?
— Мой документ не на пергаменте, а на бумаге. У меня дома пергамента днём с огнём не найдёшь.
— Да ну? — монах был явно заинтригован. — Хорошо же живёт твоя семья, сын мой! Я сразу по твоему виду понял, что ты сын достойных родителей: и добротное платье да сапоги, и твоя манера держаться — всё о том говорит. А уж коли у вас используют лишь драгоценную бумагу, брезгуя харатьями, то несомненно ясно: твой род — один из богатейших в вашем Царстве пресвитера Иоанна. Прости, позабыл я, как ты назвал свой город?
— Вроде бы я о нём не упоминал, святой отец. Я из города Штальбурга.
— Штальбург… Имя германское, но говоришь ты по-германски очень странно…
— Как умею — так и говорю. У нас все так разговаривают. Слишком далеко мы от исконных немецких земель, слишком долго жили среди многих народов.
— А не покажешь ли, сыне, своё свидетельство? Ибо грех любознательности снедает меня: за всю жизнь я видал бумажный лист лишь дважды у баскаков и оба раза с весьма дальнего расстояния…
Ну вот и момент истины. Хитрый монах, похоже, расположен ко мне и простодушно клюнул на мои побаски. Теперь постараемся использовать его любопытство с максимальной пользой.
— Ну что ж, брат Филипп, не могу отказать столь уважаемому человеку.
Извлечённый из паспорта маршрутный лист на разведвыход в тот самый район, откуда меня перетащило в эту чёртову средневековую Богемию перекочевал в измазанные кляксами пальцы монашка. По той аккуратной бережливости жестов, с которой тот принялся разворачивать сложенный вчетверо лист обычной офисной бумаги а-четвёртого формата, было видно, что постриженик действительно считает его материалом большой ценности.
Возможно, первоначально брат Филипп и надеялся продемонстрировать бесстрастие, но, тем не менее одна за другой вереница эмоций тенями мелькнули по его лицу. Интерес и недоумение, удивление и скепсис, перерастающий в сдержанное недоверие… Палец коснулся оттиска печати с символическим рисунком креста с наложенными на него звездой и пламенем Вечного огня… Поскрёб неровно обгрызенным ногтем…
— Это и есть твоё цеховое свидетельство, сын мой?
— Ну да. Вы же сами видите, святой отец! Всё ясно и понятно написано и печать приложена, как и полагается по закону. А вот это — документ, удостоверяющий, что я — именно тот человек, о котором написано в свидетельстве.
На столешницу между пустых глиняных кружек ложится раскрытая "корочка" поисковика.
… Думаю, что если бы фигуральное выражение "у собеседника отпала челюсть" соответствовало реальности, то нижняя часть лица монаха вполне могла б проломить стол и шлёпнуться на пол таверны.
Ошарашено переводя взгляд с меня на документ, он, наконец, пришёл к какому-то решению. Воздев руку, брат Филипп осенил католическим крестным знамением сначала меня, а потом фотографию в удостоверении. Видя, что я не падаю в корчах, да и фотобумага не начинает обугливаться как полагалось бы колдовскому творению, он, видимо для надёжности, перекрестился и сам, после чего произнёс севшим голосом: