Александр Воронков – На орловском направлении. Отыгрыш (страница 50)

А в довесок — трое штатских: Малыгин и строители — высоченный дед, представившийся (надо ж такому быть!) Ермоловым Алексеем Петровичем, и широколицый мужик, который, привычно подхрипывая, как многие, кому приходится долго орать на ветру, без обиняков назвался дядей Вовой. Шестеро. Опять шестёрка! Но на этот раз дурацким суевериям разгуляться было негде: приплюсовываем к командирам и гражданским спецам четверых бойцов с трёхлинейками — и получаем в сумме вполне счастливую десятку, тьфу-тьфу-тьфу… Александр Васильевич незаметно постучал по дереву — не просто по деревяшке, а по самой настоящей берёзе.

А Оболенский тем временем докладывал, и что-то в его сугубо уставном тоне было от речи экскурсовода:

— Как и планировалось, три тысячи снарядов разместили за Тишинкой, полторы — за Кромой. Дорогу перепашут не намного хуже трактора, это мы с товарищами, — кивок в сторону помощников, — можем уверенно обещать. Да вот только… — выдохнул-выкашлял, будто горячим чаем обжегшись, — кто и что будет в этот момент находиться на дороге?..

Годунов пожал плечами.

— Тут уж мы постараться должны. Вы, я, — улыбнулся уголком рта, — и русский авось. Чтоб в нужный момент команду отдать…

…Нужный момент приближался со средней скоростью движения немецкой танковой дивизии по укатанному, ещё не размокшему от дождей большаку. Земской и строители были отосланы в Орёл на «эмке» командующего — теперь они там многократно нужнее; Малыгин попытался было остаться, апеллируя к тому, что места в машине для него всё равно нет. Но Годунов обронил сухое начальственное «нет», Оболенский, вдруг позабыв о своей деликатности, заявил, что не может кандидат математических наук не уметь считать до пяти и вообще, не ко времени штафирку на воинские подвиги потянуло, а Земской с дядей Вовой живехонько подвинулись, высвобождая пресловутое место. Дёмину было приказано далее оставаться в Орле, в распоряжении подполковника Беляева. Сейчас не до начальственных понтов, командующему и в кабине одной из двух полуторок прокатиться до облцентра не зазорно.

— Место здесь даже не сказочное, а, иначе и не скажу, — эпическое, — проводив долгим взглядом машину, вымолвил бригвоенинтендант. — Сюда бы орудий дивизион-другой — по самым скромным, конечно, подсчётам —, да пехоты пару-тройку батальонов, и можно было бы такой щит создать, о который германец лоб расшиб бы, с наскоку-то…

— Как думаете, если бы мы гаубицы сюда перебросили, бойцов, опять же, по максимуму, это было бы верно? — рискнул озвучить смутную мысль Годунов. Она не то чтобы мучила, так — пощипывала, как вода ещё не затянувшуюся ранку.

Оболенский тяжело, будто бы тоже прогоняя сомнения, качнул головой, ответил твёрдо:

— Если бы я так думал, то, уверяю вас, не постеснялся бы об этом сказать. И стволов, и штыков у нас — для одного хорошего боя, — глянул немного исподлобья — дескать, чего ума пытаете, вам и самому все яснее ясного. — Говоря поэтически, мы — не крепость, мы — палка в колёса. То есть избранная вами… как бы сказать? полупартизанская тактика, смею надеяться, себя оправдает. В непосредственном соприкосновении с противником нам долго не устоять.

Тяжело вздохнул, взглянул на командующего немного виновато — ничего, мол, хорошего не скажу, хоть и ждёте.

— А что до гаубиц… Я, видите ли, с юности при орудиях, по земле ходить привык, смотреть вперед да по сторонам… Как там у товарища Горького? Рожденный ползать. Мне то и дело в небо глядеть — так хондроз приключится или ещё какая хвороба. А все наши зенитки железнодорожный узел прикрывают… — он на минуту задумался и вдруг, без всякого перехода: — Ну что, товарищ старший майор, самое время позавтракать, если возражений не имеете. Не вполне уверен, что у нас будет возможность пообедать. Чайку горяченького, опять же…

И, не дожидаясь пресловутых возражений, двинулся к наскоро сооруженному блиндажу: часть неглубокого, густо заросшего ивняком овражка перекрыли бревнами в один накат, вот и все фортификационные работы. Три дня на войне — это и вправду бездна времени, бойцы уже обжились, без видимых усилий встроив быт в распорядок службы. А царила посередь спартанского, но радующего душу порядка, разумеется, буржуйка. Сейчас вместе с командирами трапезничало кашей, густо замешанной на тушёнке, с полдюжины чекистов. Остальные — в общей сложности полусотня бойцов — находились там, где им надлежит, въедливость и разумность Оболенского сомнений не вызывали. Но вот странное создание человек: не столько напрягало Годунова приближение «часа икс», сколько этот вот неторопливый приём пищи. Бригвоенинтендант и вовсе чай пьёт так, будто сидит в своем кабинете, разве что подстаканника нет — платком руку обернул, чтоб не обжечься.

«Война войной, а обед по расписанию». Эту бородатую фразу любил повторять к месту и не к месту Лёха Сафонов, почти сиамский близнец Годунова — майор запаса и военрук. С ним Александр Васильевич и сошелся ближе всего — на почве интереса к истории и любви к стратежкам. Но у Сафонова, в отличие от него, был реальный боевой опыт. Афган, потом какие-то локальные — о них майор говорить не любил, и Годунов понятливо не лез. Однако же из нечастых разговоров с Лёхой почерпнул немало полезного, что давало направление для размышлений тогда и даёт сейчас. Жаль, знакомство так и не переросло в дружбу — Лёха как-то неожиданно уволился из школы и вообще исчез с горизонта.

Кстати, Сафонов своим эпикурейством и сибаритством не раз удивлял привыкшего довольствоваться малым, а может, от природы неприхотливого Годунова, но кушать майор, в самом деле, мог где угодно и, по большому счёту, что угодно, от наваристого домашнего борща до ресторанного кошмара авангардиста — мяса в шоколаде. А уж пшёнке с тушняком точно влёт присвоил бы наивысший в его пищевой табели о рангах чин «мирового закусона». Что может быть общего между хамоватым насмешником Лехой, которому ничего не стоило даже под обычный чай в караулке Поста № 1 выдать сентенцию вроде: «Мы с тобой, Саня, урожденные шестидесятники, а значит, прирожденные сволочи», и старомодным, успевшим пожить-обтесаться ещё в XIX веке Оболенским? А вот что-то одинаковое в них не то чуется, не то чудится. Может, из-за того, что оба — воевавшие. А он, Годунов, — сбоку припёка. Даже сейчас — вроде, он и в гуще событий, но на чужие смерти со стороны глядит. Мартынов едва успел застать командующего в Орле, доложил по потерям в районе Дмитровска: предварительно — пятеро убитых, двенадцать раненых…

Что-то тебя, Александр Василич, совсем не туда понесло. С твоим-то умением иной раз накликать незваное!

От блиндажа до высокой ракиты, на которой устроен НП, всего-то метров тридцать. А сидит в том «вороньем гнезде» сержант-чекист по фамилии Орлов. О появлении немцев известит своевременно. Так что бери пример с бывалых, товарищ старший майор, пей чаёк. И жди так, как будто бы уже давным-давно всего в жизни дождался.

— А как же вы, Николай Николаевич, в тыловиках-то оказались? — вопрос — то, что надо для неторопливой застольной беседы, да и узнать вправду интересно.

— Как и полагается упрямому старику, товарищ командующий, — Оболенский горделиво приосанился. — В тридцать девятом собирались меня вчистую списать — дескать, сердчишко шалит… ну, и всё такое прочее, что эскулапы привыкли именовать непонятными словами, а по-нашему оно называется старость не радость. А мне, верьте-не верьте, страсть как не захотелось дома сидеть да цветочки в палисаднике горючими слезами поливать…

Годунов понимающе усмехнулся.

— Здешнее начальство уперлось, я уперся в ответ, — старый артиллерист привычным движением провел пальцем по подбородку, будто проверяя, не пора ли бриться (Александр Васильевич поморщился, вспоминая свои ночные труды по приведению физиономии в надлежащий порядок: опасная бритва профанства не прощает). — Ну, и написал в Москву, прямо товарищу Шапошникову. Ну и вот… — развел руками: мол, так получилось. — Надюша, дочка моя, до сих пор нет-нет да посмеивается, — Оболенский с усмешкой развел руками. — Она у меня девица своенравная, палец в рот не клади. Даже фамилию сменила на бабкину девичью, Минаковой стала. Не хочу, говорит, старорежимную дворянскую носить. А у нас в роду никаких дворян и в помине не было. Дьячки были, приказчики, мастеровые, опять же…

— Семья-то ваша эвакуировалась? — осторожно спросил Годунов. Уже не из любопытства. Даже его опыта — опыта службы в мирное время — хватало для того, чтобы уверенно сказать: для дела лучше и для окружающих надёжнее, когда душа в командира за жену и детишек не болит.

— Дочь — третьего дня, — Николай Николаевич аккуратно обтер стакан платком. — Вместе с окружным госпиталем. Медицинская сестра она. А жена осталась. Так уж у нас заведено, по старинке, — куда, как говорится, иголка…

Закрывающий вход брезент колыхнулся, и ещё до того, как в блиндаж ввалился взбудораженный мальчишка-боец, командиры уже были на ногах — докладывать ничего не понадобилось.

До ракиты — полсотни шагов Годунова, для Оболенского, наверное, чуть побольше. Все равно не больше полутора минут. А кажется — едва успели. Так быстро Санька, кажется, никогда на дерево не взбирался, даже в далеком отрочестве, когда приятель подбил его сравнить яблоки из бабкиного сада с соседскими. Потом пришлось спасаться от двух злющих полканов… и дома дед добавил, да так, что внук раз и навсегда уяснил, чем отличается бабушкино «ругаться» от дедова «полкана спускать».