Александр Воронков – На орловском направлении. Отыгрыш (страница 21)
— Чекист, значит? — хоть и муторно сейчас, и не до задушевных бесед, но общий язык с партийным руководством города находить надо. — А что ж на партработу перешли?
— Куда послали — там и служу. Да и неуютно стало у нас в главке для старых кадров. Сам-то ты, дивлюсь, не московский выдвиженец, не помню я тебя…
— Так и я вас не помню…
— Николай. Не «выкай», мы с тобой сейчас одну качель качаем.
— Александр.
— Ну, вот и добре. Сам-то где служил до войны?
— На Мурмане… — осторожно ответил Годунов.
— Далековато от наших краев, факт. И как там? Что за народ в Управлении подобрался?
— Да как везде. Служба наша известная, Николай. Как прежде говорили, государева.
Игнатов вдруг встал со своего места. Нет, не встал — воздвигся, и сразу стал похож на затянутый в защитный френч двухметровый монумент:
— За языком следи, старший майор, думай, что гутаришь! По старому времени заскучал?
«Это он что, на пропаганду монархизма намекает? — подрастерялся Александр Васильевич, старательно делая морду кирпичом. — Причалили, швартуемся. Сейчас только объяснений-выяснений и не хватает… Эх, была не была! Представление о единоначалии надо давать здесь и сейчас, а то и вправду спечешься, не успев ничего сотворить».
И остановил готовящегося продолжать Игнатова хлёстким:
— Отставить! — Выдержал коротенькую паузу и проговорил уже спокойнее, с легким нажимом: — Убеждения, партийная совесть и бдительность — это все очень правильно и очень нужно, особенно в военное время, но субординацию они не отменяют. Ни в коей мере. — Снова помолчал, как будто бы ставя точку, сбавил тон до дружелюбного: — Давай, Николай, раз и навсегда договоримся: не то время ты для агитации выбрал. И не надо меня за Советскую власть агитировать, я ещё в ту войну крепко-накрепко сагитирован. Да и цари, если подумать, — разные они были, не все такие, как Николашка. Вон, про Петра Первого сам товарищ Сталин распорядился кино снять, и про Александра Невского, немцев громившего, — тоже. А Сталин — он получше нас с тобой знает, что советскому народу во благо, а что — наоборот. И сам он для государства столько сделал, сколько ни один царь не сумел…
Уф-ф-ф, вроде, правильные слова подобрал: партсекретарь посмотрел с уважением.
— Дивись, какой языкатый! На слове и не поймать! — Игнатов взъерошил тёмно-русый чуб и вновь занял место у стола: — У нас в Тишанке был навродь тебя казачок: завси отбрехаться мог!
Гляди-ка, а секретарь-то, оказывается, из казаков? Как же он сумел до такой должности дорасти? Опять, выходит, брешут новорусские журналисты да историки, а следом за ними бездумно повторяет людская молва: до войны-де на казачество одни только гонения были, вдоль, поперёк и сплошь? М-да, верно говорится: «Не всякому слуху верь».
— Но ты ж целый старший майор, ты соображать должен вперед того, чтоб брякнуть!
Тут он прав. Совет ценный. За языком следить надо, а то ведь спалишься до срока. Здешний народ ещё той закалки, революционной. А до ноябрьского выступления Сталина, «пусть вдохновит вас мужественный образ наших великих предков», дожить нужно…
— Ты, Александр, до того, как в органы пришел, кем был?
— Флотский… — будем держаться поближе к правде, так легче… в том числе и на душе. — На подводной лодке служил.
— Вот оно как… И по каким морям плавал, по Чёрному или по Балтике?
— Кто плавал, а я ходил… На Чёрном побывать не довелось. Не сложилось как-то, понимаешь…
— Слыхивал я про ваших. В двадцатом был у нас один морячок из Гельсингфорса, Васька… Как же его… О! Слесарев, точно. Так он рассказывал, как подлодки от белофиннов уводили. Знаешь такого?
— Нет, что-то не припомню. Народу-то на флоте немало. А всё же, Николай, что ты пишешь-то?
— Да комиссарю потихоньку. Обращение к бойцам и жителям города настрочил, листовку «Враг у порога». Теперь вот — текст для немцев пытаюсь накалякать, ну, чтоб по радио попробовать передавать. Ты, часом, не знаешь, на какой волне их рации ловят?
— Не знаю. Но, полагаю, связисты разберутся… Дай-ка гляну…
Годунов, приблизив игнатовский блокнот к лампе, пробежал глазами по строчкам:
«
Значения агитации Годунов не преувеличивал. А если положа руку на сердце, так вообще сомневался. Но и то, что здешним виднее, вполне допускал. А тут ещё и несвоевременная идейка возникла, на грани якобы не характерного ему хулиганства.
— Откуда, говоришь, транслировать станешь?
— С Радиодома, откуда ж еще? Армейских-то станций в городе чёрт ма! На весь гарнизон хорошо если с пяток осталось приличных. Да и те все больше морзянкой телеграфят.
— Ага… А вот если на службу этой прозе жизни ещё и поэзию поставить, как думаешь? Немчура — она сентиментальная. А песенное слово крепче в мозг ложится, сам знаешь.
— Знаю. С хорошей песней и драться легче, и на походе подмога, и на привале веселье. Но что ты предлагаешь: для гансов песни сочинять, что ли? Так им Геббельс с подручными, небось, и без нас маршей насочиняли столько, что только маршируй, покуда ноги до жопы не сотрешь… Впрочем, есть у меня в комитете несколько пластинок Эрнста Буша, ещё от предшественников остались…
— Насочиняли — это да, — задумчиво протянул Годунов. — А мы им, опять-таки, напомним о «киндер», о «муттер» и о «фрау» в фатерланде, которым кроме похоронок из-под Орла ожидать будет нечего!
— Тут хоть бы простую листовку с толком перевести, куда уж за стихи да песни браться! — гневно отмахнулся Игнатов, хотя по всему было видно, что сама идея агитационной песни его вдохновила.
— Не боги горшки обжигают, Николай! Когда-то и я неплохо язык Тельмана и Энгельса знал… Попытаюсь фольклор перелицевать, — и склонился над игнатовским блокнотом.
Уточнять, что учил немецкий много лет тому вперед в школьном клубе интернациональной дружбы, переводя письма от сверстников из ГДР, уточнять, конечно же, не стал. Ну и в мореходке осваивал в качестве второго иностранного: будущие морские офицеры главный упор делали на английский — «международный морской». А «фольклором» ничтоже сумняшеся назвал песню антифашистов из комитета «Свободная Германия», которую выучил к торжественному вечеру, посвящённому юбилею Сталинградской победы:
Тогда же и переложение сделал. Так и исполнял — сначала немецкий, а потом русский вариант, кустарным образом подкорректировав мелодию, чтоб уложить в неё по-новому зазвучавшие строки.
«Немка» была в восторге. А вот въедливая русичка, хоть и вознаградила труды несколькими пятерками, не преминула заметить: переложение следует делать в соответствии с ритмом и размером оригинала. Ещё к рифмам придралась… Санька тогда именно так и подумал — придирается. Зато Надька Зубкова перестала возмущаться, что её пересадили от подруги Лидочки к этому хулигану Саньке, и даже слова песни себе в тетрадку переписала. Это был успех. Знал бы ты тогда, Саня Годунов, какой успех у тебя впереди!
— Вот, смотри, Николай, что получилось. А на обороте — по-русски.
Игнатов быстро скользнул взглядом по немецкому тексту, перелистнул страницу, принялся читать вполголоса маршевым речитативом:
Выразительно глянул на Годунова — силен, мол, — и продолжил, возвышая голос: