Александр Вольт – Архитектор Душ VI (страница 2)

Крепче сжав руль здоровой рукой, я выпрямился.

Я их убил.

Троих. За две секунды. Без оружия, без единого выстрела. Можно сказать, что я сделал это силой мысли, если не знать саму суть этой магии. Остановил сердце, заставил задохнуться, ударил по мозгу.

Внутри шевельнулся холодный червячок сомнения. А мог ли я поступить иначе?

Технически мог. Парализовать, вырубить, сломать руки. Они остались бы живы. Очнулись бы в реанимации или в камере, покалеченные, но живые.

Я жестко оборвал сам себя. Нет.

Это была не драка в баре, а полноценное покушение. Меня приехали убивать. Не пугать, не предупреждать, а именно убивать. Люди в масках, с глушителями, на машине без номеров. Они знали, на что шли. И останься они в живых, получили бы информацию о моей силе. А к чему это приведет, даже предположить страшно.

Мне такого счастья не надо.

И если бы я их пощадил, они бы вернулись. Не завтра, так через неделю. Или прислали бы других, поумнее и поудачливее. Оставить врага за спиной — значит подставить под удар не только себя, но и тех, кто рядом. Отца. Сестру. Шаю. Девчонок в Феодосии.

Вспомнился первый день в Феодосии. Мое испуганное и растерянное отражение в зеркале. Я тогда не знал, как жить в этом теле, кто я вообще такой. А сегодня я хладнокровно ликвидировал группу зачистки.

Тряска в руках, если и была, то только от пережитого адреналина и шока. Страх, если и был, то не тот сковывающий тело и вводящий в ступор, нет. Страх человека за свою жизнь, вынуждающий действовать.

Я изменился, с этим фактом спорить было глупо. Сросся с этим миром, телом и фамилией. И эта новая версия меня, в которой растворялся старый Виктор Громов, обязательно выживет, потому что рефлексирующий Алексей Воробьев остался бы лежать на том перекрестке с дыркой в голове. Снова.

Я все сделал правильно. Ни себя, ни кого-либо из близких в обиду я не дам.

Ворота особняка отворились передо мной, впуская «Имперор» на гравийную дорожку. Свет фар выхватил из темноты фигуру Григория Палыча, стоявшего на крыльце. Он, видимо, услышал звук мотора и вышел встречать, несмотря на поздний час.

Я остановил машину. Двигатель затих, но в ушах продолжало звенеть.

Медленно, стараясь не тревожить раненое плечо, я открыл дверь и выбрался наружу.

Дзинь. Хруст.

Остатки бокового стекла осыпались на гравий, сверкая в свете фонаря как россыпь дешевых бриллиантов.

Лицо дворецкого даже не дрогнуло, но взгляд его стал жестким и колючим. Он скользнул взглядом по разбитому окну, безошибочно выхватил характерные отверстия в обшивке двери, и остановился на моем плече, где пиджак пропитался кровью.

— Молодой господин, — его голос прозвучал глуше обычного, но в нем была слышна собранность человека, который уже видел подобное. — Вы ранены. Сильно?

Он шагнул ко мне, но не суетливо, а быстро и четко.

— Жить буду, Григорий Палыч, — выдохнул я, выбираясь из машины и стараясь не морщиться. — Царапина. Машину жалко. Отцовская все-таки.

— Железо чинится, — отрезал дворецкий, подставляя мне плечо для опоры. Он не спрашивал, что случилось. Он уже явно все понял. — В дом, Виктор Андреевич. Я вызову врача. У Андрея Ивановича есть проверенный хирург, он язык за зубами держит.

— Отставить хирурга, — я покачал головой, чувствуя, как от потери адреналина начинают дрожать колени. — Лишние уши нам ни к чему. Сам справлюсь.

Палыч на секунду замер, вглядываясь в мое лицо, словно проверяя, не в бреду ли я, затем коротко кивнул.

— Понял. Что нужно?

— Аптечка. Игла, нитки или лучше леска, спирт или водка. Лучше спирт. Ножницы и бинты.

Мы вошли в холл. Яркий свет люстры резанул по глазам, заставив меня сощуриться. Я с трудом стянул с себя уцелевший рукав пиджака, бросив испорченную вещь на пол.

— Игла и нитки? — переспросил дворецкий уже на ходу, направляясь в сторону кухни, словно только сейчас осознав суть сказанного. — Шить будете?

— Придется, — я поморщился, отдирая присохшую рубашку от раны. Ткань отходила с мясом, вызывая новую вспышку боли. — Края разошлись, само не затянется. Пара стежков, не больше.

— Пулевое? — спросил он утвердительно, даже не оборачиваясь.

— Оно самое.

Григорий Палыч остановился в дверях кухни и обернулся с оценивающим выражением лица.

— Калибр?

— Девять миллиметров, стандартный патрон, — ответил я, стягивая рубашку окончательно и оставаясь по пояс голым. — Но судя по тому, как разворотило мягкие ткани, пуля была экспансивная. Раскрылась, зараза. Повезло, что по касательной прошла, кость не задела.

Дворецкий цокнул языком, качая головой.

— В рубашке родились, Виктор Андреевич. Проходите, тут свет лучше. Я сейчас.

Я прошел на кухню и тяжело опустился на стул. Плечо горело огнем, кровь продолжала сочиться, стекая по руке и пачкая пол.

Через минуту появилась заспанная горничная с пластиковым кейсом аптечки. Увидев окровавленного меня, она ойкнула и прижала ладонь ко рту, но под строгим взглядом вошедшего следом Палыча тут же взяла себя в руки.

Григорий поставил на стол серебряный поднос. Бутылка водки «Империал», стопка, ножницы. Рядом он положил катушку черных ниток и обычную швейную иглу. А затем, покопавшись в кармане, извлек широкий кожаный ремень, свернутый в кольцо, и положил его передо мной.

Я удивленно посмотрел на этот натюрморт.

— Это зачем? — кивнул я на ремень.

— Если вы надумали шить себя сами, молодой господин, — спокойно пояснил Григорий Палыч, откупоривая водку, — то лучше это зажать в зубах. Чтобы эмаль не покрошить и язык не прикусить.

Я усмехнулся, принимая этот жест заботы, и тут же удивился опыту этого человека. Видимо, девяностые здесь вместе с Андреем Ивановичем прошли интересно.

— Спасибо, Палыч. Ценю.

Я взял иглу и катушку. Как врач, я прекрасно знал, что шить рану обычной хлопковой ниткой — это варварство. Хлопок гигроскопичен, он работает как фитиль, затягивая внутрь раны любую грязь и бактерии с поверхности кожи. Это прямой путь к нагноению, лигатурным свищам и прочим прелестям воспалительного процесса. В идеале нужен шелк, капрон или полипропилен.

— Есть у кого-нибудь шелковая нить? Или леска рыболовная, тонкая? — спросил я с надеждой.

Григорий и горничная переглянулись.

— У барыни… у матери вашей покойной, было рукоделие, — неуверенно подала голос горничная. — Там мог быть шелк. Но это искать надо на чердаке…

— Леска… — пробормотал Григорий. Точно, леска была, — он подскочил со стула. — Сидите здесь, молодой господин, я сейчас.

Теперь мы переглядывались месте с горничной.

Через несколько минут Григорий Павлович вернулся с удочкой, у которой на ходу пытался отмотать леску.

— Вот, — сказал он, отрезав длинный кусок от лески. — Не думаю, что ваш папенька сильно расстроится. Он ее последний раз в руки брал лет двадцать назад. Все выкинуть грозился.

— Зато кого-то из дома выгнать решился за буквально пару минут, — съерничал я.

Григорий Павлович пожал плечами, мол, не он принимал такие решения.

— Налейте спирта в стакан, — скомандовал я.

Дворецкий выполнил просьбу. Я бросил иглу и моток лески в водку.

— Пусть полежат. Знаю, что это не стерилизация, но хоть какую-то гадость убьет. В идеале завтра придется купить антибиотиков и обколоть это место.

Дальше я взял ремень, протер его водкой и зажал в зубах. Сочетание вкуса старой кожи и спирта было весьма странным.

— Светить сюда, — приказал я горничной.

Первый прокол. Кожа на плече плотная, игла шла туго. Я зарычал сквозь ремень, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Руки не дрожали — сработала мышечная память хирурга. Стежок. Узел.

Григорий Палыч стоял рядом, подавая тампоны, смоченные водкой, и смотрел на процесс с мрачным уважением. Он видел кровь и боль, но не отворачивался.

Второй стежок. Третий.

Я чувствовал, как игла проходит сквозь живую ткань, стягивая края рваной раны. Боль была ослепляющей, но я загнал ее в дальний угол сознания, сосредоточившись на механике процесса.

— Господин… вы так умело это делаете, — уважительно отметил дворецкий.