Александр Волков – Адмирал Канарис — «Железный» адмирал (страница 28)
Бломберг вне себя. Он попомнит Патцигу, как впутывать его в темные истории, а от противников Гейдриха надо быстрее избавляться. Итак, с этого момента у Патцига испортились отношения с Бломбергом. Министр советует ему наладить тесные связи с итальянскими спецслужбами. Патциг отвечает отказом: у итальянцев «отсталая» разведка и «доверять ей никак нельзя». Спорили они и о том, как действовать против Франции и Польши. Патциг хотел вести воздушную разведку, а Бломберг резко возражал, говоря, что Гитлер запретил ее.
В октябре 1934 года произошел окончательный разрыв. Бломберг узнает, что самолеты абвера, поднявшись на большую высоту, фотографировали французскую «линию Мажино». Министр в сердцах наорал на Патцига: «Мне не нужен шеф абвера, который устраивает такие эскапады!» Хотя командующий сухопутными войсками генерал барон фон Фрич тут же вступился за начальника абвера (ведь воздушная разведка проводилась по просьбе Фрича), министр был неумолим. Патциг должен уйти в отставку и назначить преемника.
Напоследок шеф абвера еще раз пытался предупредить своих товарищей и начальство, сказать им, насколько опасны гестапо и СС, но его не слушали. Министр рейхсвера резко оборвал его: «СС — организация фюрера!» Патцигу осталось лишь горько обронить: «Я сожалею, что фюрер не знает, какое стадо скотов он развел».
Его преемник — национал-социалист Канарис — также не слушал его предостережений. Напротив, он удивился, что Патциг не сумел ужиться с Гейдрихом и его людьми. «Успокойтесь, — сказал новый шеф абвера, — я с этими юнцами разберусь».
ШЕФ АБВЕРА
ХОЧЕШЬ ЖИТЬ — УМЕЙ ВЕРТЕТЬСЯ
Новый шеф появился 2 января 1935 года ровно в 8 часов. Швейцар Галлмюллер — коренной берлинец, вот уже много лет охранявший двери в таинственном особняке № 72–76 по набережной Тирпица, — вытянулся в струнку, когда мимо него проскользнул невысокий, рано поседевший мужчина в синем мундире морского офицера.
Пройдя мимо швейцара, капитан первого ранга Вильгельм Канарис оказался в запущенном, узком многоэтажном здании с темными извилистыми коридорами. Не спрашивая дорогу, он сразу направился к старенькому лифту. Новый руководитель отлично помнил, что некогда в этом доме с окнами на Ландверканал помещалось ведомство военно-морского флота. В нем сразу после первой мировой войны служил капитан-лейтенант Канарис.
Столь же хорошо ему были известны и соседние здания, куда можно было попасть по крытым переходам. В ближайшем из этих строений в свое время помещалась квартира министра рейхсвера, оттуда — по таким же переходам — можно было добраться до самого министерства. Бывшему адъютанту Носке частенько доводилось хаживать и туда.
Призраки прошлого обступали Канариса со всех сторон. На Ландверканале знакомые ему офицеры расправились с Розой Люксембург. В соседнем здании он мечтал, надеялся, разочаровывался в дни Капповского путча. А ведомство флота? Сколько с ним было связано надежд! Тогда, в 1919 году, он был молодым, бодрым, полным сил офицером. Прошел какой-то десяток лет, и жизнь загнала его в тупик: «капитан из Свинемюнде» уже и не надеялся когда-либо вернуться в Берлин…
И вот новый поворот судьбы, что он сулит? Новые надежды или новые разочарования? Канарис уже не испытывал особых иллюзий по поводу собственной одаренности. Ему просто повезло: фортуна снова подняла его на гребень волны… Ну а там будь что будет. Лучше все-таки быть здесь, чем прозябать в Свинемюнде…
Лифт остановился на четвертом этаже. Канарис вышел. Перед ним открылась решетчатая дверь, защищавшая помещения абвера от непрошеных посетителей. В тот час большинство кабинетов еще пустовали — так рано разведчики на службу не приходили.
На ходу новый начальник окинул взором доставшееся ему хозяйство: ободранные, давно не видавшие ремонта, какие-то жалкие, мрачные помещения. Один из бывших сотрудников абвера той поры оставил нам такое описание интерьера: «Письменный стол, обычный стол, несколько стульев, узкий платяной шкаф, умывальник и походная кровать — все как в казарме. Только, пожалуй, сейф говорил о том, что здесь работают с секретными документами. Правда, в кабинетах группенляйтеров (руководителей групп. —
В конце коридора располагались комнаты шефа: небольшая приемная, где Канариса уже поджидала его секретарша Вера Шверте, и собственно кабинет. Заглянув в него, Канарис ужаснулся: единственным его украшением остался балкон — всю мебель Пат-циг вывез.
Впрочем, вскоре прибыли грузчики, и в комнате появились кожаная софа, письменный стол, стол для заседаний, полки для бумаг, непременная походная кровать, кипы книг, настольная модель крейсера «Дрезден» и даже китайская безделушка — три бронзовые обезьяньи фигурки, которые символизировали главные доблести разведчика — умение слышать, видеть и молчать.
Настроение Канариса повысилось — можно сказать, обустроился, пора принимать гостей. И он попросил секретаря созвать руководителей групп и подгрупп — группенляйтеров и унтергруппенляйтеров. Многие входили с некоторым смущением и даже опаской — прежнего шефа, ставшего жертвой интриг, почти все любили, а каким-то окажется новый?
Очевидцы вспоминали, что многие из них испытали шок при виде нового начальника. В кабинете, где еще недавно восседал бодрый, решительный Патциг, теперь сутуло поднялся им навстречу какой-то вялый, робкий человечек, говоривший чуть ли не шепотом.
Позднее они, конечно, пообвыкли, но все равно даже друг Канариса Хартмут Плаас считал необходимым предупреждать посетителей, впервые направляющихся к начальнику абвера: «С виду адмирал, конечно, неказист, зато ума — палата».
Да, Канарис поначалу казался человеком бесцветным, невзрачным. Вот что отметили своим наметанным глазом разведчики, явившиеся по приказу нового шефа: рост — 160 сантиметров; волосы — седые; лицо — обветренное, покрасневшее; брови — густые; взгляд — усталый, утомленный; фигура — худощавая, даже хрупкая; походка — штатская; китель — потертый, хотя и с Железным крестом I степени. Стиль поведения замкнутый; на вопросы чаще всего отвечает встречным вопросом; говорит тихо, иногда сбиваясь на шепот.
«В общем, по сравнению с бодрым, мускулистым капитаном Патцигом, — вспоминал бывший офицер абвера Герхард Хенке, — он показался нам слишком старым, изношенным человеком, чтобы занимать такую должность. Даже свою приветственную речь, отдававшую национал-социалистским душком, зачитал по бумажке».
Слушая отчеты о проведенной работе, он, казалось, с трудом удерживался от того, чтобы не зевать от скуки. А комментируя их, то и дело сбивался на национал-социалистские лозунги. Между тем в абвере не любили повторять эту пропагандистскую болтовню. Патциг — тот даже не скрывал, что ему новый режим не по нутру. И бывший шеф, конечно, не одобрил бы программу Канариса, который собирался поддерживать тесную связь с НСДАП, не ссориться ни с одним из органов этой коричневой партии и даже «по-товарищески сотрудничать» с гестапо.
Итак, офицеры выслушали приветственную речь, отчитались и разошлись. Они были растеряны, раздосадованы, удручены. Тьфу, с кем придется работать!
Их досада, пожалуй, только усилилась, когда со стороны стали поступать новые сведения о шефе. Так, выяснилось, что Канарис верит в астрологию, человек мнительный, постоянно страшащийся чем-нибудь заболеть, а потому горстями глотает таблетки и тем не менее часто страдает от невралгии и жалуется на бессонницу. Что не мешает ему, впрочем, после обеда обязательно подремать на кожаной софе в своем кабинете. Вечерами же, какие бы у него ни были служебные или личные дела, в 22.00 бросал все и нырял в постель.
Когда однажды в его кабинете кто-то невзначай чихнул, он вскочил со стула как ужаленный и приказал подчиненному тут же отправляться домой и не разносить бацилл по учреждению. Многие вспоминают, что Канарис был до мозга костей фаталистом и все время ждал худшего; причем чем выше заносила его жизнь, тем больше он боялся упасть вниз. Может быть, поэтому он не любил видеть возле себя больших, высоких людей, пышущих энергией и здоровьем.
Порой он продвигал человека по службе лишь за то, что ему была приятна его внешность, и наоборот, если что-то в облике человека вызывало у него антипатию, он постоянно к нему придирался. Так, люди невысокие, умеющие четко формулировать свою мысль, были ему очень симпатичны, а люди рослые, тем более с маленькими ушами, почему-то весьма нелицеприятны. Как-то раз в Данциге он вместе с Хенке посетил тамошнего начальника полиции Фробесса. Возвращаясь, он спросил у Хенке, заметил ли тот что-нибудь странное? Нет. Канарис опешил: «Вы не заметили, что у него маленькие уши? С этим человеком надо быть начеку!»
Особенно же ненавистны были ему люди, не любившие собак и лошадей. Канарис всерьез говорил: «Если человек плохо относится к животным, значит, он дрянь». С такими людьми он сразу прерывал отношения. В отелях, где запрещалось держать собак, не останавливался. Своих любимых такс не позволял обижать никому, какой бы пост этот человек ни занимал.
И уж конечно горе было тому сотруднику абвера, который не оказывал должного почтения «песикам» шефа, которых тот привел с собой на службу через несколько дней после вступления в должность. Теперь две жесткошерстные таксы — Зеппель и Сабина — сопровождали Канариса каждое утро, когда он выходил из черного служебного «мерседеса», доставлявшего его на набережную Тирпица. И хотя собаки нередко делали лужи прямо в его кабинете, он не только терпел их, но и считал главными утешителями в жизни. Случалось, Канарис запирался в кабинете и принимался играть с собаками, наплевав на служебные дела.