Александр Вегнер – Последний коммунист (страница 4)
Жил парнишка кудрявый,
Лет семнадцать ему.
О весенних рассветах
Тот парнишка мечтал.
Мало видел он света,
Добрых слов не слыхал.
Перед девушкой верной
Был он тих и не смел,
О любви своей первой
Ей сказать не успел.
И она не успела
Даже слова сказать,
За рабочее дело
Он ушёл воевать.
Весь изрубленный саблей
Он на землю упал,
Кровь ей отдал до капли
На прощанье сказал:
«Умираю, но скоро
Наше солнце взойдёт!»
Шёл парнишке в ту пору
Восемнадцатый год.
– «Гренаду!», «Гренаду!» – заказывали люди. – А теперь «Там вдали за рекой»… Про Щорса, «По военной дороге», «Смело мы в бой пойдём!»
Много песен было спето в тот день на площади не большого, но и не маленького города, были и танцы, и разговоры, и смех. И был праздник!
Разошлись уже после обеда. Мороз крепчал.
Подошла Таня Гостева. Наклонилась, поцеловала Лёньку:
– Жалко с вами расставаться, но сынишка ждёт. Я и так задержалась. Лёнечка, до свидания, мой хороший!
– До свидания, Танечка!
– До свидания, Виктор Ефимович, Александр Наумович! До свидания все!
– До свидания, Танечка! – сказал Плотников.
– До свидания, Таня! – сказали все.
Как мягко светятся Танины глаза. А у неё огромное горе: у её пятилетнего сына Егорки тяжёлая форма ДЦП.
В их ячейку Таня пришла благодаря Александру Наумовичу, который познакомился с ней лет десять назад, когда она училась в медицинском техникуме. Совершенно случайно он узнал, что её бабушку, звали так же, как санинструктора, вынесшего его, тяжело раненного, с поля боя. И хотя Танина бабушка и санинструктор всё же оказались разными женщинами, он до сих пор верит в обратное.
После митинга Виктор Ефимович пошёл с Плотниковым, Лёнькой и Лизой, которая катила перед собой коляску и поминутно спрашивала:
– Лёнь, ноги не замёрзли.
– Нет, нет, не замёрзли.
И все видели, что он врёт.
– Друзья мои! – сказал Александр Наумович, – Я ужасно проголодался! Не зайти ли нам в этот ресторанчик пообедать? Я здесь уже раньше бывал, и мне их блюда понравились. Особенно солянка.
– Дорого, наверное? – сказал Виктор Ефимович.
– У меня деньги есть, если у кого не хватит, я доплачу.
– Ну давайте зайдём, – согласился Щербаков и открыл стеклянную дверь, из которой действительно пахнýло в нос в высшей степени вкусно.
Навстречу выскочил вероятно швейцар, только не во фраке, а в пиджаке с оторванным карманом, и заслонив дверной проход, заорал:
– Брысь! С собаками и знамёнами вход воспрещён!
– Гражданин! Во-первых, таким поведением вы демонстрируете свою невоспитаннос
– Гражданин, не блефуйте! Наш ресторан вне политики. Идите себе мимо!
Но Плотников тоном, не оставлявшем у потрёпанного швейцара сомнений, что он готов на скандал, потребовал:
– Позовите вашего заведующего!
– Наш ресторан частный, у нас нет никаких заведующих! Я ещё раз говорю: идите своей дорогой!
– Вам чего, граждане? – спросила вышедшая к ним полная женщина блондинка в синем костюме, плотно облегающем её «молодое тугое тело». – Вы хотите посетить заведение, коего я хозяйка? Милости прошу. Проходите. Знамя оставьте в гардеробной, – сказала она Виктору Ефимовичу и, увидев, что он колеблется, добавила: – Никто его не украдёт. В конце концов, не будете же вы сидеть за столом под красным знаменем. А вами, Егор, я недовольна, вам мало двух скандалов за сегодняшний день?
– Елена Фёдоровна, они прутся со знамёнами. Я им говорю: «Наш ресторан вне политики», а они в бутылку лезут!
– Вы, Егор, неправильно понимаете, что значит «вне политики». Это значит, что нам безразлично, кто наши клиенты: демократы, коммунисты, монархисты или анархисты, даже фашисты, если не зигуют и не кричат «хайль». Проходите, господа. Приношу вам извинения за моего сотрудника. Сейчас вас обслужат. А вы, Егор, идите и приведите себя в порядок.
Когда сели за столик на четверых, Лёнька сказал с усмешкой:
– Это ваше фирменное, Александр Наумович: «Вы демонстрируете свою невоспитанность!» Даже Вовка Смотров вчера вспоминал. Говорит: «Однажды Александр Наумович решил повести нас в филармонию слушать Пятую симфонию Чайковского, мне ужасно не хотелось, и я брякнул: «На фиг мне ваш Чайковский сдался!» А Александр Наумович сказал: «Смотров, ты сейчас продемонстрировал свою эстетическую невоспитаннос
– В Томске, говоришь, предпринимательствует? Чем же он там занимается? Небось лесом торгует?
– В точку! Томскую тайгу за границу продаёт. Я спросил, понимает ли он, что эта, так сказать, негоция не соответствует дальнейшим видам4. Он сказал: «Понимаю, но если не я, то её продадут другие». Понимаете?! Разум говорит ему одно, но он делает противное разуму. Это капитализм. Недавно кто-то из нынешних деятелей сказал, что капитализм имеет перед социализм неоспоримое преимущество – социализм надо строить, а капитализм получается сам собой. Это было последней каплей, убедившей меня в правоте социализма: социализм требует разума, капитализму достаточно инстинкта: урвал, продал, сожрал. Социализм апеллирует к человеческому в человеке – к «образу и подобию», капитализм к животному.
– Лёнь, мы с Александром Наумовичем встретили сегодня таких – с животным началом. Они тебе на это скажут, что, утоляя свои аппетиты, удовлетворяют потребности всего общества.
– Я им отвечу, что они были бы правы, если бы их аппетиты не были безграничными. Это как у обжоры, который не может наесться, хотя давно нажрал себе ожирение, диабет, сердечную недостаточность, и следующий съетый кусок застрянет у него в горле. Также и капиталисты не остановятся даже если следующий миллион в их мошну приведёт к гибели планеты. Выбора нет: или человечество заживёт разумом или погибнет.
Пришёл официант:
– Что будете заказывать?
– Я у вас ел прекрасную солянку, – сказал Александр Наумович. – Поэтому мне солянки и какой-нибудь рыбки с гарниром.
– Есть жареный судак.
– Очень хорошо.
– А вам? – обратился он к спутникам Плотникова.
– Мне, как Александру Наумовичу, – ответил Лёнька.
– А я как Лёня, – сказала Лиза.