Александр Ведров – Амурская сага (страница 3)
На двенадцатый день дошли до Харькова, где находился Переселенческий отдел. В нем все до едина прошли регистрацию и получили небольшое денежное пособие на каждую семью. Переселенцам выдали подорожную карту с перечислением в ней членов семьи и указанием их возраста.
Государство способствовало людям в перемещении на необжитые территории. Семье Василия Трофимовича пришлось расстаться с незаменимой пособницей – молодой и сильной Буланкой, которую задорого, за семьдесят два рубля, продали цыганам вместе с телегой и упряжью. Расстались с конями и другие семьи.
Погрузка на поезд Харьков – Тюмень проводилась целый день, столько всякого скарба везли с собой семьи, вплоть до печных ухватов, казанков для варки и глиняной посуды, деревянных корыт, а некоторые прихватили даже по две-три пары живых курей и петухов на развод. Те и горланили по утрам, устраивая селянам побудку и напоминая им о покинутых родных уголках. И без них на душе было тоскливо. В товарные вагоны загрузились не скученно, по две семьи в одном; к ним подсели тамбовские переселенцы, и поезд дал ходу.
Ехали медленно, не боле тридцати километров в час. К поезду были приставлены двое полицейских. Часто делали остановки из-за нехватки воды или топлива, тогда машинист бегал вдоль вагонов и зазывал мужиков носить воду из ближайшего водоема. Женщины той порой наскоро пытались что-то сготовить на кострах для еды или хотя бы вскипятить воду на чай. Варили кашу, гречневую или иную, да всеми любимые галушки. В вагонах печек не было. На больших стоянках покупали на дорогу продукты и даже водку, чтобы заглушить смурные размышления, когда наговорят о непроглядной сибирской глуши, о болотной трясине или трескучих морозах.
Впереди – Урал, родина железных дорог в России. В 1834 году на нижнетагильском заводе мастера-самородки, отец и сын Черепановы, соорудили первый «пароходный дилижанец» для передвижения по чугунной колее. В семидесятых годах паровозы появились в центральной части империи.
В 1878 году открылось движение по горнозаводской дороге от Перми до Екатеринбурга, придав мощный толчок развитию уральского промышленного края.
А той порой дорожные ландшафты менялись. Начиналась сибирская тайга. Потянулись горные и железоделательные заводы с высокими дымящимися трубами. После Тагила – городок Невьянск, где золотые прииски разрабатывались прямо вдоль магистрали.
– Дивись-ка, Стёпка, як моють шлыховое золото, – подсказывал Василий Трофимович сыну.
Стёпа уставился на заляпанные бутера, канавы, слякоть – и никакого золота.
– Бать, так рази в такой грязи золото бывати?
– Бывати, сынку, що натрапышь на щастье, де сам нэ чэкав, – сказал отец и как в воду глядел. Привалит Степану на Амуре золотое счастье, о чем будет сказ впереди.
Запомнилась остановка на берегу Верх-Нейвинского пруда, сооруженного веком ранее Прокофием Демидовым при металлургическом заводе. Полукилометровая плотина считалась огромной по тем временам. В пруд впадала быстрая и говорливая река Бунарка. В качестве рабочей силы на завод привлекались невьянские старообрядцы. И кто бы знал, что та маленькая станция через шестьдесят лет станет малой родиной автору книги, которую ныне читатель держит в своих руках? Из Верх-Нейвинска прибыли в Екатеринбург на реке Исети – столицу Урала. Город строился основательно, много каменных домов. Гордость Урала, Верх-Исетский металлургический завод, до сего дня держит мировую марку качества выпускаемых видов стали.
За Уралом путникам открылись другие, более строгие пейзажи. Насупленные нагорья, сплошь покрытые темной хвойной зеленью, расходились беспорядочными грядами, растворяясь в далеком мареве. Таинственный, глухой и неприступный край. Вечность планеты. Полноводные реки раздвигали горные гряды, отражали на зеркальной поверхности небесную синь. Тайга и тайга, селений никаких, разве промелькнет близ дороги хуторок станционного смотрителя – и снова безлюдье, куда ни глянь. Что ждет путников там, на далеком Амуре? На остановках сказывали всякое.
– Дальше непроходимая тайга, болота и оводы летают с воробья, а по дорогам и вдоль рек бродят ватаги беглых каторжан с Сахалину. Сподряд всех грабют и убивают, – внушали знатоки тамошних мест потрясенным кошмарными вестями переселенцам.
– Там земли, что богаче нет, травища в рост, – убеждали другие. – Рыбу из озер черпают ведрами, а в лесах зверье охотникам на выбор.
До Тюмени доехали без приключений, если не считать вынужденной остановки для захоронения скончавшейся старушки. Тюмень – город старинный. Здесь, на караванном пути из Средней Азии, где-то в шестнадцатом веке на месте бывшего татарского городка тюменского хана казаками был заложен острог от набегов кочевников, ставший столицей Сибирской губернии. Прибывший поезд загнали в дальний тупик, к реке Туре, где предстояла пересадка с поезда на обоз, а дальше топать тыщи верст. Подумать страшно!
К поезду прибыло переселенческое начальство, пригласившее глав семейств в контору для регистрации прибывших и получения пособия на приобретение гужевого транспорта. Не успело начальство отбыть, как на берегу запылали костры, на которых стали готовить еду, греть воду для стирки белья и купания детишек. На берегу уже маячили рыбаки, выдергивавшие отменных рыбин одну за другой. О таких уловах раньше и мечтать не могли. Лови – не хочу. Вдоль поезда сгустились ароматы наваристой ухи.
Глава 2. Таежный обоз
Май стоял на исходе, поторапливая переселенцев к походу. Для покупки лошадей их допустили в государственные конюшни, в которых разводили тяжеловозов томской породы, красивых и сильных, каких раньше обозникам не приходилось видеть. Покупали лошадок и у цыган на базарах, и у местных крестьян на окраинах города, чтобы обходилось подешевле. В начале июня обоз был снаряжен и построен на смотр готовности Переселенческому отделу. Были проверены телеги, упряжь, запасы фуража и продуктов, даже наличие одежды и обуви в каждой семье. Митрополит отслужил молебен, обошел всех путников и окропил святой водой, благословив на дальний путь, но знали бы они, насколько трудным и опасным он окажется, насколько тяжело придется идти в сибирской глуши по бездорожью да безлюдью…
Но вот обоз, пополненный другими переселенцами до тридцати двух телег, из которых томских набралось с десяток, тронулся в свой героический поход. Поначалу у многих как-то не ладилось: то сбруя не подтянута, то с телегой непорядок, но вскоре неполадки были устранены, и лошади попривыкли к хозяевам, вошли в тягу. Июнь подходил к исходу, а дороге не было конца, если разбитую колею да ухабины можно было назвать дорогой. Неприветливая и глухая тайга обступала и теснила обоз со всех сторон, перекрывала солнечный свет. Дневной полумрак нагонял гнетущее состояние.
Если травянистый покров в Сибири мало разнился от российской почвенной флоры, то древесную растительность не приравнять. За Уралом уже не росли широколиственные деревья с резной листвой, зато во всей необозримости открылась тайга, и казалось, что, кроме нее, ничего не было больше на земле. По ночам слышались завывания волчьих стай.
Начались болотистые места, топи. Донимали тучи комаров, от которых не было спасения ни в дороге, ни на стоянках – чуть в сторонке от костра или без дымокура. Местность деревни Татарки, названной в честь первых жителей, запомнилась водой низкого качества, болотной и плохо пригодной для питья. Погожие дни тоже не в радость, а бедствие от оводов и слепней. Если люди как-то защищались от них одеждой и отмахивались ветками, то лошади, бедняги, были облеплены крылатыми вампирами, худели и даже слепли. Ладно хоть пауты оказались не с воробья. А тайга цвела и благоухала в свое удовольствие, на открытых местах травища и точно стояла стеной в рост человека, но радости оттого не прибавлялось.
В довершение мучений начались проливные дожди, разверзлись хляби небесные, лило непрестанно и днем и ночью. Днем укрыться никакой возможности, одежда промокала до нитки, и не просушить. Ночами прятались под телегами, покрывая их кошениной, ставили на ночь шалаши-времянки, с утра снова под водную купель. До чего суровой оказалась Сибирь, что и среди лета нагоняла прохладу! Рази было так на милой и славной Полтавщине? Непромокаемой обуви не имелось, половина обозников шли простуженными, надрывались кашлем, больше других страдали старики и детишки.
Но и этих напастей было мало для наказания упрямцев. Под дождями дороги совсем раскисли, превратились в болотное месиво. Груженые телеги вязли по самые ступицы, тогда и могучим тяжеловозам не удавалось сдвинуть их с места. Лошади выбивались из сил, падали в вязкой трясине, хотя и сами стремились вырваться из заклятой местности на чистую и сухую. В помощь животным впрягались погонщики, на руках перетаскивали застрявшие повозки, а то выстилали непроходимые участки ветвями и бревнышками. От бесконечной слякоти и плохонькой обуви у ходоков разболелись ноги, появились язвы, по телу высыпали фурункулы.
Хуже того было преодоление водных преград. На месте мелких речушек вдруг разливались бурлящие потоки, и в поисках подходящей переправы молодые парни, раздевшись, вброд исследовали русло. Случалось, их подхватывало и уносило течением, тогда на помощь терпящим бедствие всадники с берега гнали вскачь лошадей. Лошади хорошо знали воду, понимали свою задачу и умело выносили людей на берег, на глубинах пускались вплавь, оставалось только держаться за гриву.