Александр Вдовин – Воспоминания военного контрразведчика (страница 21)

24 марта на Кипре задержали и объявили персонами нон грата атташе по культуре советского посольства Бориса Петрина и управляющего представительством «Аэрофлота» Николая Ранова. Вместе с ними был арестован некий Викентиос Бутрос, работник телекоммуникационной службы, который передавал своим операторам из ГРУ копии записей телефонных разговоров иностранных представителей на Кипре с их правительствами.

Через три дня двух советских дипломатов — Игоря Очуркова и Альберта Захарова выслали из Греции. А на следующий день произошло несколько арестов в Вене, после чего оперативному сотруднику ГРУ полковнику М.И. Бадину пришлось покинуть Австрию. А во второй декаде апреля в Норвегии арестовали три человека, которых обвинили в работе на советскую разведку[2].

В ГРУ работала специальная комиссия по расследованию данного факта. В справке, составленной этой комиссией, находились фамилии и псевдонимы более двухсот человек. Судьба начальника ГРУ ГШ П.И. Ивашутина висела на волоске, но санкций не последовало.

Данный вопрос обсуждался и во втором отделении, и руководством 1-го отдела 3-го Главного управления, и в руководстве КГБ. В отделении ни у одного сотрудника не было сигналов по провалам ГРУ за рубежом. Создалась удручающая обстановка. Тогда и было обращено внимание на малочисленный состав (шесть человек) отделения, который ни физически, ни оперативно не мог глубоко вникать во внутренние процессы оперативной деятельности обслуживаемых объектов.

На партийных собраниях и служебных совещаниях Николай Алексеевич неоднократно повторял: «Наша профессия в тени не потому, что мало почетна, просто наш труд не должен афишироваться. Наши победы и неудачи советскому народу не видны».

Мое назначение во 2-е отделение можно сравнить с прилетом первой ласточки, которая делает весну. Во всяком случае, после моего прихода руководство отдела убедилось, что надо энергичнее менять старых сотрудников на молодых, но с большим оперативным опытом, чем у меня.

Среди вновь прибывших в отделение были, на мой взгляд, ярко выраженные таланты — Петриченко, Моляков, Терещенко.

На совещаниях в отделении Николай Алексеевич Душин часто говорил о необходимости вести аналитическую работу за противника, а главное, анализировать свою работу. Он внушал подчиненным: «Сядьте в своем кабинете на объекте, думайте только о работе, анализируйте ее, откровенно скажите себе о ваших слабостях, что нужно сделать и как сделать. Анализируйте работу каждого агента, взаимоотношения с командованием. Подводите итоги своего рабочего дня. Исследовать — значит видеть то, что видели все, а думать надо так, как не думал никто». В тишине кабинета, где у тебя под руками весь материал, можно проанализировать, как вел и ведет себя источник информации с момента знакомства и до настоящего времени, меняется ли его характер, объем и содержание предоставленных им сведений. Как он реагирует на похвалу, критику и поощрения. К сожалению, такая привычка вырабатывается не у всех, прививается она с трудом, но эффект бывает поразительный.

Обосновывая свое отношение к аналитической работе, Николай Алексеевич обратил внимание сотрудников на факт разоблачения изменника Родины Попова. В 1957 году от закордонного агента в ЦРУ получены данные, якобы копии доклада маршала Жукова, зачитанного им на совещании в ГСВГ[3]. Копия доклада прилагалась к сообщению. Группа разработчиков завела дело оперативного розыска. В план розыска попали около тысячи человек, присутствовавших на этом совещании. Постепенно число подозреваемых сужалось, но выйти на след шпиона не удавалось до тех пор, пока не подвергли вновь аналитическому исследованию текст копии доклада маршала Жукова.

Выяснилось, что это стенографический отчет; проверили стенографисток, а заодно выяснили, кто из участников совещания владел стенографией. Так вышли на след Попова, который в совершенстве владел стенографией.

Будучи на оперативной стажировке со слушателями Высшей школы, спустя годы, я предлагал им ежедневно проводить аналитику. Но далеко не все это делали. Отдельным слушателям педагог предлагал рассказать свой прошедший день, анализируя его вместе. Для некоторых и это оказывалось трудновыполнимой задачей.

Николай Алексеевич сумел убедить руководство 3-го Главного управления и руководство КГБ о необходимости численного расширения отделения, замены старшего поколения на молодых, энергичных и о создании в нем группы аналитиков разработчиков.

В тот момент Душин не мог знать об изменнике Родине Дмитрии Полякове, который сотрудничал с ЦРУ с 1961 по 1986 год и выдал девятнадцать разведчиков-нелегалов, сто пятьдесят агентов-иностранцев и расшифровал более полутора тысяч офицеров ГРУ и КГБ.

Не знал и об изменнике Родине Николае Чернове, работавшем на ЦРУ с 1961 по 1990 год с перерывами.

Но мне запомнилось, как по утечке информации завели дело оперативного розыска, по которому проходили около тысячи сотрудников ГРУ, в том числе, возможно, и Поляков, и Чернов. Однако после доклада заместителю председателя КГБ генералу армии Циневу Г.К. поступило указание сузить круг подозреваемых до нескольких человек, вычеркнуть из списка участников Великой Отечественной войны, генералов. Из-за этой лояльности, проявленной тогда, на агентов не вышли.

Вскоре Николая Алексеевича Душина перевели в административный отдел ЦК КПСС. Редко, но он посещал управление, при встрече всегда приветливо здоровался, а на вопрос: «Как ваше здоровье?» — всегда отвечал: «По возрасту».

Запомнилось мне и собеседование с первым заместителем начальника 3-го Главного управления КГБ генерал-лейтенантом Матвеевым Александром Ивановичем.

Позднее я узнал подробности биографии генерала, что вызвало еще больше уважения к этому чекисту с большой буквы. Великая Отечественная война застала Матвеева в Запорожье, где он работал первым секретарем городского комитета комсомола. В день объявления войны Александра Ивановича мобилизовали в армию и направили в распоряжение особого отдела Одесского военного округа. Сначала на должность старшего оперуполномоченного полка, а затем — начальника отдела контрразведки Смерш 47-й гвардейской мотострелковой дивизии. Он прошел путь опасными дорогами войны, испытав на себе горечь поражений и радость побед — Сталинградская битва, форсирование Днепра, освобождение Украины, Польши и штурм Берлина.

В послевоенные годы Александр Иванович руководил коллективами контрразведчиков ряда отделов КГБ округов и управлений по Дальневосточному военному округу и Группе советских войск в Германии. Сотрудники управления отмечали его высокий профессионализм, предельную конкретность и мудрость. Ему чужды были пустые рассуждения и словесная шелуха. Как руководитель он отличался строгостью, не терпел бездельников и болтунов.

Сотрудники оперативных отделов раз в месяц заступали дежурными по управлению. В отсутствие начальника управления в их обязанности входили доклады генералу Матвееву обо всех происшествиях за время дежурства по всем подразделениям Вооруженных сил. Многие боялись ходить к нему на доклад, потому что он строго спрашивал с оперативного дежурного, какие меры были приняты по тем или иным происшествиям, кого проинформировали и, если не проинформировали, то почему. Когда в последний раз разговаривали с подчиненными органами, как проходила беседа, какие мероприятия планируется провести, когда и какие задействованы силы и средства и т. д.

Будучи оперативным дежурным, я с волнением ходил к нему на доклад с шифротелеграммами, но в то же время и с большим интересом. Прочитав телеграммы по мере их поступления, я пытался набросать мероприятия, которые надо осуществить, кого из начальников отдела в управлении надо проинформировать, какие вопросы задать руководителям или дежурному местных органов, какие мероприятия необходимо провести и т. д.

Затем я шел к генералу Матвееву, докладывал по форме, передавал ему папку с шифротелеграммами. Александр Иванович выслушивал обычно доклад сидя, очень редко стоя, приглашал сесть, брал папку, доставал телеграммы, брал ручку с перышком-«солдатиком» и, глубоко вздохнув, начинал чтение. Делал это вдумчиво, медленно опускал перышко в чернильницу, обязательно проводил им по краю чернильницы, опять вздыхал.

Редко задавал уточняющие вопросы, после чего писал резолюцию. Его резолюции — это, можно сказать, шедевр оперативной мысли. Десять-двенадцать пунктов, которые необходимо сделать, уточнить, продумать или спланировать. Однажды при мне он написал 18 пунктов по одной телеграмме.

Когда прочитаешь такую резолюцию, сравнишь со своими пунктами, то сразу понимаешь с прискорбием свое место под контрразведывательным солнцем. Для меня это была учеба высшего уровня, учеба без назиданий, без укоров и т. п., только живая практика.

И сегодня я словно вижу взгляд его невероятно чистых голубых глаз. Глубина взгляда поражала, создавалось впечатление — Матвеев видел человека насквозь. Я испытывал к Александру Ивановичу большую симпатию и профессиональное глубокое уважение.

Находясь в отставке, Александр Иванович написал и в 2002 году издал книгу «1418 дней и ночей Великой Отечественной войны». В книге описаны подлинные события, участником и свидетелем которых стал автор. Правдиво показаны сложность и характер оперативной работы во фронтовых условиях сотрудников военной контрразведки — оперуполномоченных и старших оперуполномоченных.