Александр Вдовин – Русская нация в ХХ веке (русское, советское, российское в этнополитической истории России) (страница 45)
А. Н. Толстой в докладе на сессии АН СССР, посвященной 25-летию Советской власти (ноябрь 1942 г.), наметил несколько этапов развития советской литературы: от Октября до 1929-го, от начала 1930-х годов до Отечественной войны и с 1941 года. К этому времени литература, по мнению писателя, «от пафоса космополитизма, а порою и псевдоинтернационализма – пришла к Родине, как к одной из самых глубоких и поэтических своих тем». На первых этапах «момент отрицания всего прошлого литературного наследия, заклеймления его дворянским и буржуазным индивидуализмом и классово враждебной литературой, принимал… уродливые формы». Лишь с 1941 года, по мнению А. Н. Толстого, «советский писатель увидел исторически обусловленный, подлинный народный русский характер… и впервые, как колокол града Китежа, зазвучали в советской литературе слова: святая Родина»[705].
А. А. Фадеев в письме Вс. Вишневскому (весна 1943 г.) отмечал, что на прошедших совещаниях литераторов, композиторов, художников «один из наиболее острых вопросов… был вопрос о сущности советского патриотизма, взятый в национальном разрезе. Есть люди, которые не очень-то хорошо понимают, почему мы так заостряем теперь вопрос о национальной гордости русского народа… Дело в том, что среди известных кругов интеллигенции еще немало людей, понимающих интернационализм в пошло-космополитическом духе и не изживших еще рабского преклонения перед всем заграничным»[706]. Под известными кругами имелись в виду интернационалисты, полагавшие, что «подлинный патриот любит весь мир»[707]. В ноябре 1943 года А. А. Фадеев предупреждал об агентах врага, «которые могут пытаться путем разжигания националистических предрассудков и пережитков среди отсталых людей вносить национальную рознь в братское содружество народов СССР или подрывать в наших народах чувство национальной чести и гордости раболепным преклонением перед всем, что носит заграничную марку, или ханжескими проповедями беспочвенного “космополитизма”, исходящего из того, что все, дескать, “люди на свете”, а нация, родина – это, мол, “отжившее понятие”»[708].
Драматург А. П. Штейн на совещании кинодраматургов (июль 1943 г.) подчеркнул: «Наша русская литература – самая великая и первая литература мира… Никакого космополитизма здесь не может быть, он вреден и гибелен для искусства»[709]. В плане мероприятий по улучшению пропагандистской и агитационной работы партийных организаций, подготовленном Управлением агитпропа ЦК в марте 1944 года, отмечалось, что значительная часть советских архитекторов «игнорируют значение русской национальной традиции в архитектуре, забывая о великих русских зодчих – Казакове, Захарове, Росси, Баженове. Этот вредный космополитизм в архитектуре мешает дальнейшему развитию советского, в особенности русского национального зодчества»[710]. Публицист Х. Г. Аджемян в полемике с Е. Н. Городецким на совещании в ЦК ВКП(б) летом 1944 года заявил, что обвинение в великодержавном шовинизме «чаще всего играет роль фигового листка, тщетно скрывающего другой порок, имя которого – космополитический интернационализм»[711].
Достижения в разработке «русской темы» к концу 1930-х годов
Как только определились контуры новой концепции отечественной истории, с ее позиций стали систематически выявляться изъяны прежнего подхода. К примеру, анализ содержания выходившей с конца 1920-х годов Малой советской энциклопедии обнаруживал, что история борьбы русского народа за независимость давалась в ней схематично и убого, то и дело встречалось стремление принизить великий народ. Ни слова ни о борьбе со шведскими феодалами в XIII в., ни о битве 1240 года, ни о Ледовом побоище. Об Александре Невском в первом издании говорится лишь, что он «оказал ценные услуги новгородскому торговому капиталу», во втором издании его имя вовсе выброшено. Первое издание внушает читателям, что ни татарского ига, ни порабощения не было, что это – «названия, данные русскими историками-националистами». Во втором издании в статье о монгольском нашествии всего четыре строки, сообщающих, что «
Своеобразный итог достижений и явных пропагандистских перехлестов в новой разработке тематики русского народа в 1930-е годы представлен в статьях девятого тома Малой советской энциклопедии, выпущенного в свет незадолго до Отечественной войны, в марте 1941 года. В нем констатируется: «Ленинско-сталинская национальная политика сделала нерушимой дружбу народов Советского Союза. Она создала единый великий советский народ»[713]. В отличие от начала 1930-х годов, когда все еще подчеркивалось, что в дооктябрьском историческом прошлом «великороссы, будучи в меньшинстве (43 % населения России), угнетали 57 % остального населения самым варварским, самым недопустимым образом»[714], теперь утверждается нечто противоположное: «Много веков творил историю своей страны великий русский народ вместе с другими народами России и во главе их вел героическую освободительную войну против насилий и издевательств над его прекрасной родиной со стороны бояр и царей, царских палачей, помещиков и капиталистов»[715]. Оказалось, что и «русификаторская националистическая политика варварского царизма и буржуазии была всегда враждебна великому русскому трудовому народу – другу и организатору революционной борьбы трудящихся всех угнетенных национальностей против шайки Романовых, Пуришкевичей, Милюковых и Керенских»[716].
Продолжателями антинародной политики в советское время изображались «злейшие враги народа – Троцкий, Бухарин с их бандитскими шайками, буржуазные националисты», которые «силились опорочить русскую культуру». О Н. И. Бухарине говорилось: «Иуда Бухарин в своей звериной вражде к социализму писал о русском народе как о “нации Обломовых”. Это была подлая клевета на русскую нацию, на мужественный, свободолюбивый русский народ». Русский народ закреплялся на месте «первого среди равных», почитаемого и любимого всеми другими народами СССР, из-за его «высоких революционных достоинств», «благородных качеств», «прекрасного языка», «замечательной, наиболее передовой культуры»[717]. Словно предвосхищая основные направления послевоенной кампании по борьбе за утверждение первенства русской культуры, автор энциклопедической статьи писал: «Русская литература и русское искусство занимают первое место среди самых совершенных образцов мирового человеческого гения. Нет такой отрасли мировой науки и человеческой деятельности, где бы русский народ не был представлен своими талантливейшими сынами»[718].
Здесь же присутствует и тема борьбы с антипатриотами и «низкопоклонниками», намеченная раньше и приобретшая уже явные признаки ксенофобии. Огульно утверждалось, например, что «“самодержцы всероссийские” с их придворными кликами из русских проходимцев и иностранных прохвостов (вроде “истинно русских” немцев Биронов, Бенкендорфов, Плеве, Ренненкампфов, Врангелей и др.), выступавшие палачами-русификаторами, в действительности не только никогда не были патриотами страны русского народа, но всегда являлись заядлыми врагами русской культуры, презиравшими прекрасный, богатый и яркий русский язык, позорившими русское национальное достоинство»[719].
«Народ приветствует свое героическое прошлое»
Новая историческая концепция, утверждавшаяся в 1936–1937 годах, отнюдь не была лишь событием науки. В условиях подготовки к войне она становилась основой массовой пропаганды, героико-патриотического воспитания, духовной мобилизации населения на защиту Родины. Традиции Гражданской войны и пролетарской солидарности для Отечественной войны мало подходили. Новый подход к прошлому позволял многократно усилить классовое и интернациональное направление в идеологии историко-патриотическим.
Этим целям служили и широчайшее чествование А. С. Пушкина как национальной гордости, славы русского народа, приуроченное к столетию (10 февраля 1937 г.) со дня его гибели[720], и выход на экраны в том же году кинофильма «Петр Первый». Пушкину окончательно простили его дворянское происхождение и придворный чин камер-юнкера. Кинофильм положил начало историко-патриотической теме в советском кинематографе. До этого образ царя подавался скорее в отрицательном плане: тиран, западник, пьяница, кровопийца (душил простой народ поборами, на его костях построил Петербург). В фильме все это отошло на задний план. Царь представал прежде всего в образе прогрессивного деятеля, державостроителя, укрепителя государства Российского.
Провести такую точку зрения на Петра I автору сценария А. Н. Толстому и режиссеру В. М. Петрову было непросто. После публичной читки сценария, устроенной 10 мая 1935 года, по свидетельству писателя, «множество всевозможных штатных „теоретиков“ от кино обрушили на нас самые разноречивые требования. Вихляющийся, истеричный Петр, которого нам навязывали, никак не совпадал с нашими замыслами. От нас требовали показать конечную неудачу, провал всей преобразовательной деятельности царя. Эти требования сводили, по существу, на нет наше стремление показать прогрессивное значение петровской эпохи для дальнейшего развития русской истории». В. М. Петров настаивал: «Совершенно ясно, что мы должны решительно покончить с пренебрежительным отношением к этой исключительной личности своего времени и категорически отбросить вульгарно-социологические воззрения некоторых наших историков… Мы должны создать образ не болезненного выродка императорской фамилии, не дебошира и пьяницы, каким часто изображали Петра I, а образ крупнейшего государственного деятеля и реформатора своей эпохи». Актер Н. К. Симонов, вспоминая о работе над образом царя, писал: «Этот образ сложен, многогранен. Мне хотелось показать историческую прозорливость Петра, его патриотизм, преданность исконным интересам России. Хотелось, чтобы в годы осложнившейся международной обстановки перед Отечественной войной, когда снимался фильм, каждый советский человек почувствовал величие и силу своей Родины»[721]. Тем не менее осуществить замыслы создателей фильма удалось только после их обращения за помощью к И. В. Сталину. На встрече Сталина с Толстым и Петровым их концепция фильма была одобрена. После этого Кинокомитет стал всячески помогать продвижению картины. Первая серия фильма вышла на всесоюзный экран 31 августа 1937 года и вызвала неимоверный ажиотаж. Только в Москве за первые 11 дней показа фильм посмотрели 1 миллион 600 тысяч человек. Вторая серия вышла на экраны в марте 1939 года и была встречена с таким же воодушевлением, как и первая. Главные создатели фильма были награждены орденами Ленина и Сталинской премией[722].