Александр Вдовин – Русская нация в ХХ веке (русское, советское, российское в этнополитической истории России) (страница 140)

В наши дни запрета на обсуждение русской темы уже не существует. Однако публикуемые материалы зачастую «основываются не столько на глубоких научных исследованиях, сколько на расхожих шаблонах»[1840], справедливо замечает тот же автор. Следует добавить: устоявшихся за годы господства русофобской политики. Чем иным, как не упованием на возможность возврата на «единственно верный» путь Ленина – Троцкого продиктованы положения отечественных троцкистов, изложенные осенью 1990 года в журнале «Бюллетень Спартаковцев»: «Перекованная, интернационалистическая Коммунистическая партия может быть создана в СССР только в ходе безжалостной борьбы против великорусского шовинизма. В первую очередь, это означает защиту евреев от поднимающегося потока антисемитского террора, очистку улиц от новых черносотенцев… прямыми действиями пролетариата. Даже те, кто прячется за самым “утонченным” русским национализмом, представляют собой смертельно опасную засаду на пути к… решению национальных антагонизмов»[1841].

В союзе с интернационал-коммунистами против русского национализма и русской национальной идеи выступают и нынешние радикал-демократы. «Основная идея национализма – автономия, независимость. Он направлен против имперской или против соседней нации», – рассуждает один из них, вполне понимая и принимая национализм прибалтов, украинцев и других народов, «вырвавшихся из объятий Большого Брата», но никак не принимая русской национальной идеи, которая якобы «не может быть включена в контекст общемировой проблемы национальных автономий, борьбы за национальное освобождение, культурное самоопределение», ибо она «не освободительная, а агрессивная, воинствующая… сливается с идеями державности, государственности, причем опять-таки в их агрессивном обличье», ибо «с ней намертво срослись идеи империи и миссии»[1842]. В этих рассуждениях легко угадываются былые филиппики К. Маркса и Ф. Энгельса против России и русских, но они обесцениваются авторским «намертво», которое рационального объяснения иметь никак не может.

Не поправляют положения и рассуждения других авторов названной выше книги о том, что в самой-де идее сильного государства плохого ничего нет, если в ней, как у «демократов-американцев» например, «державность подчинена некоторым высшим ценностям… правам человека, законности, свободе, человеческой солидарности и т. д.». Но в русской национальной идее все, мол, не так: «Русская держава как конечная цель, которую нам навязывают политики правых ориентаций, – старая российская ересь, которая не раз приносила нам много бед. На ее плечах, а не сам по себе, скорее всего, может добиться успехов и “русский фашизм”. Ведь расцвел он в сталинской державе в начале 1950-х годов, несмотря на весь официальный марксистский интернационализм»[1843]. Опять-таки, если оставить для специального обсуждения «русский фашизм начала 1950-х годов», то ответа на вопрос, почему русская национальная идея не может быть демократической, здесь получить невозможно.

А. Н. Яковлев, отвечая на вопрос «Как вы определяете большевизм?», заявил: «Фашизм. Обыкновенный фашизм»[1844]. Тем не менее этот высокопоставленный в прошлом большевик (и, выходит, фашист?) до конца своих дней хранил верность завету XII съезда РКП(б) о том, что всякий национализм вреден, но особенно вреден и опасен великорусский шовинизм[1845]. Он сожалел, что все его попытки «привлечь внимание общественности к нарастающей опасности великодержавного шовинизма, местного национализма, антисемитизма» не достигли цели. Статья же, в которой эти попытки были предприняты, оказалась, по авторской самооценке, «в известной мере, пророческой»[1846]. Депутат Государственной думы А. Е. Гербер в телепередаче “Монолог” 11 января 1995 года сообщила о своем Отечестве: «Мы жили же, в общем, в фашистской стране. Это была видимость, что все вместе, все друзья и братья»[1847]. Представляется, однако, что истинная подоплека «борьбы с фашизмом» имеет мало общего с самой этой опасностью. Жупел фашизма («красно-коричневые» в новейшей модификации) застрельщики борьбы рекомендуют использовать прежде всего как эффективное средство в полемике с теми, кто не разделяет «демократические» взгляды. «У всего населения войной выработан колоссальный иммунитет против фашизма, – говорила Гербер на заседании клуба «Московская трибуна». – Поэтому по телевидению, во всех средствах информации надо объяснять, что наши оппоненты – фашисты»[1848]. Аналогичной логикой, видимо, руководствовались и составители книги «Западники и националисты. Возможен ли диалог?» (М., 2003). Увидевший обложку должен сразу «сообразить»: всякий, кто не западник – националист.

Нам же представляется более близкой к истине позиция А. И. Солженицына. Определив патриотизм как «цельное и настойчивое чувство любви к своей нации со служением ей не угодливым, не поддержкою несправедливых ее притязаний, а откровенным в оценке пороков, грехов и в раскаянии за них»[1849], он логично заключал, что «на такой патриотизм – имеет право любая нация, и русские – никак не меньше других», что «катастрофа – в сегодняшней аморфности русского национального сознания, в сером равнодушии к своей национальной принадлежности и еще большем равнодушии к соотечественникам, попавшим в беду». Особо пагубную роль в отечественной истории сыграла укорененная с помощью большевиков «традиция», согласно которой «патриотизм во всякой бывшей окраинной республике считается “прогрессивным”, а ожесточенный воинственный национализм там – никто не посмеет назвать ни “шовинизмом”, ни, упаси Бог, “фашизмом”. Однако к русскому патриотизму – еще от революционных демократов начала XX века, прилипло и сохраняется определение “реакционный”. А ныне всякое проявление русского национального сознания – резко осуждается и даже поспешно примежуется к “фашизму” (которого в России и не бывало никогда и который вообще невозможен без расовой основы, однорасового государства)»[1850].

Вот почему столь непривычно (если не сказать «дико») для русского уха звучат констатации и советы, раздающиеся порой в наше время. «Посмотрите, где зарыта собака, – говорил лидер чеченских сепаратистов Д. М. Дудаев. – Сила – беда для политиков России. Ею неизвестно кто распоряжается. Во главе парламента сидит нерусский. Выгоните оттуда всех нерусских. И из органов власти. Пока это отребье будет у власти, ничего хорошего не ждите»[1851]. То, что становится «нормой» для Чечни, для новых «демократических» государств, возникших на территории бывшего СССР (национально однородный состав власти и требование безусловной лояльности со стороны «инородцев»), в Москве по-прежнему и к счастью считается непростительным грехом[1852].

Национализм и империя как русофобские жупелы

Отношение к национализму, видимо, надо менять. Россия остается едва ли не единственной страной в мире, в которой на официальном уровне продолжает сохраняться негативное отношение к этому этнополитическому феномену. В контексте мировой научной традиции термин «национализм» не имеет априорно негативного смысла и не отождествляется однозначно, как в отечественной традиции, с понятием «шовинизм». Характер и направленность национализма могут быть различными, в том числе и сугубо позитивными.

Именно так понимал данный феномен крупнейший мыслитель русского зарубежья И. А. Ильин. Истинный национализм, писал он, есть любовь к духу своего народа, позволяющая человеку открыть глаза и на своеобразие других народов, учащая не презирать, а чтить их духовные достижения и национальное чувство. Так осознаваемый национализм способен преодолевать в себе уклон к шовинизму, ибо любовь к своему народу не есть ненависть к другим народам, самоутверждение не есть непременно нападение, отстаивание своего не означает завоевание чужого. Безнациональность в таком случае представляется как духовная беспочвенность и бесплодность, интернационализм как духовная болезнь и источник соблазнов. Сверхнационализм, по Ильину, доступен только настоящему националисту, ибо создать нечто прекрасное для всех народов может только тот, кто утвердился в творческом акте своего народа. Подлинный мировой гений всегда и, прежде всего, национален, а «попытка стать “великим” из интернационализма давала и будет давать планетарных злодеев»[1853].

Такое понимание национализма в наше время начинает завоевывать умы и сердца людей, живущих на широтах бывшего СССР. Например, белорусский политический деятель С. С. Шушкевич отмечал: «Мы привыкли считать, что национализм – это ужасно. Такой оттенок придали этому понятию большевики. В национализме же ничего плохого нет. Для меня существует очень простой критерий: если наш национализм направлен на утверждение белорусской нации, это хорошо; если он направлен на принижение какой-то иной нации, любой, большой или малой, – это ужасно»[1854]. Аналогичную позицию в этом вопросе занял грузинский лидер. Отвечая на вопрос, как он понимает слово «национализм», Э. А. Шеварднадзе подчеркнул: «В годы советской власти это слово приобрело извращенное толкование. Национализм, в сущности, понятие благородное. Но есть крайние формы национализма, я называю их местным шовинизмом. Именно он принимает черты фашизма… В здравом же смысле национализм – это нормальное чувство, нормальное состояние человека. Национализм, которого я придерживаюсь, в многонациональном государстве совершенно исключает дискриминационный подход к другим нациям и народностям»[1855]. Среди авторитетных русских мыслителей можно выделить писателя Валентина Распутина, который не только не видит особых причин стыдиться национализма, но призывает воспользоваться им как оружием, спасительная мощь которого ярко проявилась в Отечественной войне. «В России, – пишет он, – 80 процентов русских, надо, не боясь национализма, обратиться к их национальному чувству. От национализма культурного, озабоченного воспитанием народа в лучших (в лучших!) национальных традициях, никому опасности быть не может»[1856].