Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 41)
После Пановой эту роль продолжила исполнять другая моя приятельница, замечательная французская балерина и киноактриса Лесли Карон, которая была старше Пановой и для которой была изменена хореография, а затем несколько раз в этот мюзикл возвращалась с перерывами изящная Валентина Козлова, которой требовался более рослый партнер.
Мое знакомство с Валерием Пановым произойдет в тот момент, когда дни его мировой славы окажутся несколько позади. Обожавший его Западный Берлин заменит Бельгия, рядом больше не будет однокурсника Рудольфа Нуреева… Но любовь к коньяку, черной икре, к соболям, к дорогущим яхтам и автомобилям не ушла. Он пригласил меня в свой съемный дом, обставленный только современной мебелью, черный лак и металл в стиле какого-то дорогого отеля, немножко призрачного, много цветов, освещения и огромное количество техники. Очень любил аппаратуру: видеокамеры, фотоаппараты. Никакого антиквариата! Из старинных вещей я помню только полный комплект Энциклопедии Брокгауза и Эфрона и два карандашных больших рисунка Натальи Гончаровой, которые Валерию подарила Тамара Карсавина. Теперь они находятся в моем Фонде, и я ими очень горжусь.
Панов говорил, что надо покупать только все самое лучшее. Он ездил на роскошном «кадиллаке», владел дорогой яхтой, которую подарила жена. Галина обожала Валерия и с радостью делала ему дорогие подарки. Кроме яхты она приобрела для мужа квартиру в Нью-Йорке. И яхта, и квартира потом уйдут с молотка за долги, но это неважно…
Валерий Панов обладал большим вкусом в одежде. Пока был строен, носил пиджаки от «Армани», одевался в черно-серо-бежевых тонах. Очень любил черную кожу, плащи, брюки и картузы; на запястье – дорогие швейцарские часы, тонкая смесь пижонства с хулиганством. Но при этом хвалил и мой стиль, а главное – мои навыки дипломата и царедворца. Я всегда думал, что если бы я не стал театральным дизайнером и историком моды, я стал бы прекрасным дипломатом, и в мире не было бы войн.
Тогда же, в 1986 году, я познакомился с Галиной. Очаровательная и гламурная блондинка, она носила приталенную и расклешенную книзу черную норковую шубку, сапоги гармошкой на высокой шпильке, а на голове беретик, расшитый золотыми стразами. На изящном поводке Галина держала огромного черного ньюфаундленда Пьера.
– Мы только что приехали из Нью-Йорка, – сказала она, имея в виду себя и ньюфаундленда.
Панов попросил показать ему мои эскизы. А я к тому времени уже нарисовал костюмы для Майи Плисецкой, которыми она хоть и не воспользовалась, но одобрила, оставив на каждом автограф. Особенное впечатление на Валерия произвело то, что к моменту нашего знакомства я успел оформить спектакль в Национальном театре Исландии. Так что ангажемент последовал моментально.
– Какой у тебя паспорт? – спросил Валерий.
– Французский.
– Прекрасно! Будешь работать со мной! Мы готовим «Идиота», но наш художник Андрей Иванеану сломал правую руку и не может закончить декорации в срок.
Это было Божье провидение. На срочности, кстати говоря, сделали карьеру многие артисты. Они сидели в кулисах и когда вдруг что-то случалось со звездой, выходили на подмену. Это называется – срочный ввод. Часто оказывалось, что подмена ничуть не хуже первого состава. Пресс-атташе Королевского балета Фландрии сделала такое коммюнике: «С нами будет сотрудничать мировая звезда, работавшая с самой Майей Плисецкой и оформившая спектакли не только во Франции, но также в Национальном театре Исландии!».
Я начал рисовать эскизы в Антверпене и тут же доложил по телефону о своих успехах родителям в Москву. Мама сказала:
– Делай костюмы легкими и не утомляйся.
А папа возразил:
– Утомляйся – и только так достигнешь успеха!
Мне очень повезло, ведь во время создания балета «Идиот» в Антверпене я имел дело с настоящими апостолами фламандского балета – братьями Беном и Томом ван Каувенбергами. Женские партии исполняли их жены – англичанки Андреа Холл и Вивьен Лоубер, бывшие примы Лондонского фестивального балета. Костюмы для них я сделал натуралистичными – с турнюрами, корсетами, кринолинами, мехом…
Художница по костюмам Мара Финци, в чьем дачном домике под Белградом я жил тем летом и рисовал эскизы для «Идиота», очень помогала мне советами и идеями.
– Поменяй цвет, – как-то скомандовала она. – Коричневый на сцене смотрится очень плохо. Лучше использовать персиковый – хорошо для освещения.
Или:
– Талии делай повыше!
– У тебя незабываемый стиль рисунка, – сказала мне как-то Мара. – Один раз посмотришь – и запоминается на всю жизнь.
Создание костюмов потребовало особых сценических тканей, которых в Бельгии не нашлось, а в Париже было в избытке. Моим постоянным поставщиком был знаменитый магазин тканей «Дрейфус» возле Сакре-Кёр, где можно было найти лучшие театральные ткани и фактуры. На него мне указал еще в первый мой год в Париже сам Ростислав Добужинский. Ткани продавались по сниженным ценам, их упаковывали в хрустящие голубые бумажные пакеты, завязывали голубыми веревками. Старейшими сотрудниками в этом почтенном магазине были мадам Жаклин, работавшая ранее с двумя знаменитыми русскими костюмершами – Каринской и Громцевой, и месье Ален, который следил за верностью выдачи всех выбранных мною отрезов тканей на всех пяти этажах магазина. В этом магазине закупались почти все большие парижские создатели костюмов – Лиля ди Нобили, Патрис Кошетье, Хлоэ Оболенская, Клоди Гастин, Даниель Бутард, Патрик Лебретон.
Тяжесть купленных товаров была неимоверная, я за свою жизнь перетаскал сотни килограммов самых различных тканей из Парижа во все страны, где мне посчастливилось работать, – от Японии, США, Мексики до Португалии, Гонконга, Латвии, Турции и России.
Премьера «Идиота» состоялась 29 марта 1986 года в городе Гент в старинном оперном театре: золоченые ложи, шампанское… Я выходил на сцену кланяться вместе со знаменитой британской балериной Андрией Холл. Это был мой второй выход на сцену. Первый случился после премьеры спектакля «Волки и овцы» в Московском театре на Малой Бронной в 1982 году, тогда на сцену меня выводила прелестная Ольга Остроумова. Галина была в роскошном наряде из парчи с черной пелериной в стиле флэппер ар-деко, Панов – в сапогах, в огромной черной куртке, поверх которой накинул соболью шубу, на шее красный шелковый платок, а в руке – рюмка коньяка. «Марвелос, фантастик!» – это было его коронное выражение.
Дневник сохранил описание и моего наряда на премьере. Я был одет в черные фаевые панталоны, черный шерстяной смокинг, муаровый пояс-камербанд, белую рубашку с крахмальным воротником, галстук в огурцах с булавкой в виде бриллиантового слона и с орденом на жемчужной цепи, черные лаковые бальные туфли; поверх этого светского великолепия на мне был старинный бухарский халат из полосатого муарового бекасаба. Увидев меня, польский балетмейстер Войтек Ловский, преподававший в труппе, воскликнул: «Видел и попроще!» (Выпускник Вагановского училища Войтек танцевал у Бежара и был знаменит своим рафинированным юмором.) Среди моих гостей были Боря Чубабрия и Мари Клод Талье, две сестры-графини – Александра и Мира Апраксины, княжна Елена Друцкая-Соколинская, баронесса Ирина фон Шлиппе, Кристиан Дюме-Львовский… В то время я уже старался собирать вокруг себя светскую публику, совершенно не скрываю, что падок на титулы. Кто-то скажет: Васильев примазывается к аристократическим фамилиям. Вовсе нет. В моем роду много титулованных особ. Думаю, это просто зов крови.
Несмотря на то, что балет прошел с успехом, Валерий долго в Королевском балете Фландии не задержался – уже в 1987 году его уволили со скандалом. Как сказал Андрей Иванеану, «он был слишком велик для этого места». Но в эмиграции трудно диктовать свои законы.
Отношения Панова и Нуреева тоже не складывались. Я лично присутствовал при их встрече в Гранд-Опера, когда уже довольно пожилой, как мне тогда показалось, Нуреев в теплом трико, гетрах и серой шапочке брал класс со звездами парижского балета; он стоял справа у станка и обливался потом, но лихо вращался. После класса Нуреев довольно сухо поздоровался с Пановым и сразу обратил внимание на меня, одетого в тот день в синий двубортный блейзер с золочеными гербовыми пуговицами с шелковым каре
С Нуреевым хотели работать все, и он мог выбирать. Его любимой балериной была, несомненно, канадка Линн Сеймур, которую он боготворил, как и Марго Фонтейн. Также он очень хорошо относился к британке Патриции Руанн, к болгарско-американской балерине Еве Евдокимовой и был восхищен молодым датским танцором Кеннетом Гревом.