Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 4)

– Чего бы вы хотели? – поинтересовался он.

Будучи человеком, воспитанным в эпоху вечного дефицита, я спросил:

– А что у вас есть?

В Москве в ресторане мне бы ответили: «Есть солянка, есть котлеты, есть компот – выбирай». Но тут я услышал:

– У нас есть всё, вы в Париже!

Это на меня произвело сильнейшее впечатление.

Мы выпили какого-то лимонада, после чего Анна объявила:

– А теперь отправимся в самый модный ресторан!

Самый модный ресторан располагался напротив и назывался «Макдоналдс». О фастфуде тогда в Москве никто не знал, гамбургеров в глаза не видели и милее бутерброда с докторской колбаской для нас ничего не было. Оказалось, что в «Макдоналдсе» можно перекусить не только очень сытно, но и за весьма небольшие деньги.

На третий день моего пребывания в Париже Анна сказала:

– Теперь гуляй сам – мне пора на работу. Вот тебе план Парижа и деньги на метро.

В средствах, кстати говоря, я стеснен не был. Из Москвы привез три тысячи франков. А это 300 рублей в официальном обмене – то есть две-три месячные зарплаты. Поэтому я себя чувствовал человеком состоятельным и вполне счастливым.

Конечно, узнать Париж за три дня невозможно. Нельзя и за месяц. Мне пришлось очень долго вникать в удивительное устройство города, запоминать, где находится какой арондисман, или квартал, как к нему добраться и как они друг с другом соотносятся. Я узнал, что нумерация двадцати арондисманов, на которые разделен Париж, начиная с первого, центрального арондисмана, идет по спирали, расширяющейся к периферии. Чем дальше ты от центра, тем номер арондисмана больше. Престижно жить в 1-м, 2-м, 3-м, 4-м, 5-м, 6-м, 7-м, 8-м, 9-м, 10-м, 15-м, 16-м и 17-м. Недорогими кварталами считаются 11-й, 12-й, 13-й, 18-й, 19-й и 20-й. В чем разница? В солнце. Недвижимость на юго-западе всегда дороже, чем на северо-востоке. «В каком квартале вы живете?» – это первое, о чем спрашивают парижане, чтобы узнать ваш достаток, чтобы понять, надо с вами дальше дружить или разговор вообще может быть окончен. После этого вас спросят, как вас зовут и чем вы занимаетесь.

Моя жена обитала в 14-м квартале, на левом берегу, который считался более-менее приличным. На стене около нашей скромной квартирки мой друг детства Саша Хома, приезжавший ко мне в гости, оставил надпись фломастером: «Сане Васильеву, парижскому энтертейнеру, с пожеланиями возродить жизнь парижской богемы!» Мне это удалось сделать, когда я переехал в 11-й квартал, на правый берег, где жили в основном эмигранты и рабочие. Все парижские снобы, узнав, в каком квартале я снимаю квартиру, морщили лбы и бормотали:

– Одиннадцатый… Одиннадцатый квартал… Это приблизительно где?

Я всегда отвечал одной и той же фразой:

– Это между десятым и двенадцатым.

Спесь с их лиц сходила моментально. Они же не могли признать, что вообще не знают свой город!

Но это все было потом. А пока я наслаждался волшебным Парижем. Этим потрясающим городом грез и иллюзий, где история гармонично смешивается с современностью, где живут мода и стиль, музыка и кулинария, парфюмерия и виноделие, где порок так близок к добродетели.

Знакомство с Парижем

Париж, в котором я оказался, был городом удивительной красоты. Совершив за последние пятьдесят лет множество путешествий, побывав в восьмидесяти странах, я могу сказать, что не изменил своего мнения. Париж меня совершенно поразил отношением к старине – к фасадам исторических зданий, к каждой двери, каждой дверной ручке, каждому балкону и его решетке и главное – к цвету. Главный цвет Парижа – серый, он формирует вкус.

Парижане всегда следовали моде на сезонные цвета. В год моего приезда особенно актуальным считалось сочетание лилового и зеленого. Витрины магазинов заполняли вещи именно этих оттенков. Цены на модную одежду были высоки, и мне, как эмигранту, доставались остатки с распродаж. Единственный универмаг, в котором я мог позволить себе что-то приобрести, – это дешевейший «Tati». Этот культовый, а ныне закрытый магазин был основан в свое время русским эмигрантом графом Татищевым. Русские туристы даже сочинили такую присказку: «Как ни крути – все пути ведут в „Tati“». Этот путь регулярно проделывали редкие гастролеры из Советского Союза – солисты Большого театра и ансамбля Игоря Моисеева. Сама Майя Плисецкая на моих глазах заходила в «Tati» и выносила полные пакеты со словами: «На подарки». Эти вещи затем перекладывались в более дорогие сумки, чтобы не заметил консьерж отеля Пьера Кардена, в котором она, как правило, останавливалась.

Также в Париже существовали так называемые сольды – распродажи, которые проводили большие фирмы. Если мне удавалось приобрести со скидкой вещи марок «Kenzo» и «Agnes B», счастью моему не было предела. Я был не только очень молодым и стройным, но и очень заметным. Обладая определенными амбициями, я довольно скоро нашел себя в творческой среде и быстро стал работать по специальности, что удивительно для эмигранта вообще и для эмигранта в Париже в частности. А Париж, как известно, – город стиля, и мне хотелось этому стилю соответствовать. Актеры массовых сцен, которых я одевал во время своей работы в кино, говорили:

– О, этот Александр носит сплошные марки! На нем только фирменные вещи.

Никому не нужно было знать, что фирменные вещи приобретены на распродаже или в секонд-хенде, но я производил впечатление. В Париже я изучил эти две нужные науки – Искусство быть и Искусство казаться! От того, во что вы одеты, зависит то, за кого вас принимают, – можно казаться клошаром, а можно – миллионером, можно казаться денди, а можно – люмпеном. А уже получив работу в школе моды «Эсмод» и поправив тем самым свое финансовое положение, я мог позволить себе действительно фирменную одежду. А также штучные дизайнерские вещи со студенческих дефиле.

Целью моего переезда в Париж была не собственно эмиграция, о которой я тогда и не помышлял. Мною двигала любовь к художнице Маше Пойндер – Маше я посвящу отдельную главу в этой книге. Первые дни своего пребывания во Франции я безуспешно обивал порог ее квартиры, расположенной в 13-м квартале в доме 3 по Рю Де-Жюра. Но дверь была заперта на замок, а из переполненного почтового ящика вываливались конверты, квитанции и бесплатные газеты. Я понимал, что ее давно нет в городе. Мобильных телефонов не существовало, а городской аппарат Маши отвечал мне продолжительными гудками. О том, что у нее недавно начался роман с журналистом Люком Седелем, я ничего не знал.

И вот, в очередной раз явившись по адресу своей любимой, я вновь нажал на кнопку звонка, и дверь… отворилась. В дверном проеме показалась пожилая стройная женщина, которая сразу перешла на русский язык:

– Я – Вера Гучкова, проходите.

Я не мог предположить, что в съемной квартире Маши встречу легенду русской эмиграции – дочь Александра Ивановича Гучкова, организатора заговора против Николая II и военно-морского министра Временного правительства. Постоянно Вера Александровна жила в Англии, а собираясь на некоторое время в Париж, любезно приняла приглашение Маши пожить у нее. В свою очередь Маша, отправляясь в Лондон, неизменно останавливалась в квартире Гучковой в Оксфорде, где жил английский муж Маши, Ричард Пойндер. Вера Александровна запомнилась мне довольно элегантной женщиной с высокой прической, как будто по моде 1960-х годов; она принимала меня, полулежа на кровати, без конца курила сигареты «Gauloises» и пила французское вино. Она повторяла, что во Франции вино дешевле фруктового сока, это было правдой. Вера с любопытством расспрашивала меня о том, как я приехал в Париж, поинтересовалась, чем я хочу здесь заниматься, и, конечно, посоветовала не возвращаться в Москву.

– Позвоните моей подруге, – предложила Вера Александровна. – Думаю, она вам сможет чем-то помочь.

Так я познакомился с Кароль Манн, английской журналисткой из мира моды и кузиной знаменитого Марселя Марсо, которая стала на всю жизнь моей ближайшей подругой. Ее настоящая фамилия – Зусманн. Но как часто бывает в Европе, от недостаточно звучной фамилии отрезают первую часть. Кароль Зусманн стала Кароль Манн.

Выглядела она очень оригинально – черные как смоль волосы, стрижка каре, прямая челка, на бледном лице ярко-красные губы и обязательный атрибут – оригинальнейшие очки в стиле 1960-х годов, декорированные стразами. Ее look – Кароль почти всегда одевалась в черное – был очень заметным. Эта удивительная женщина одинаково легко изъяснялась по-французски и по-английски, свободно переходила с одного языка на другой без всякого акцента, а потому по достоинству оценила мое знание английского. По-французски в то время я говорил с довольно приличным простонародным акцентом, на избавление от которого у меня ушло три года. Сейчас меня в самом худшем случае принимают за бельгийца.

Получив блистательное образование в лондонском Институте искусства Курто, Кароль Манн стала профессиональным историком моды и помогла мне углубить мои знания в этой области. Она училась на одном курсе с британским историком моды Майклом Диллоном, который познакомил меня и со своим педагогом, таинственной дамой Дианой де Марли, автором прекрасных книг по истории костюма. До знакомства с ней все, что я знал об истории моды, я услышал от Марии Николаевны Мерцаловой и Раисы Васильевны Захаржевской – прекрасных педагогов, но именно по истории костюма, а не истории моды. Примечательно, что ни одна из них не имела специального образования – они обе были учеными-самоучками, которые занимались в библиотеках.