Александр Варго – Не та дверь (страница 55)

Квартира плыла перед ее глазами. Вот возле папиной руки сквозь обои проклюнулся короткий пучок жестких седых волос, похожий на толстую кисть. Совсем как те, которыми ее родители летом красили шпалеру для цветов на даче. Пучок слегка шевелился, будто на него дул ветер. Еще миг, и он исчез без следа, оставил после себя совершенно целые обои.

Другой клок волос, на этот раз длинных, светлых, высунулся у папы над самым плечом. Волосы медленно поползли вниз, легли на кожу и, извиваясь, заскользили по ней. Папа будто бы ничего и не замечал, а волосы вскоре растаяли в воздухе.

Люба опустила взгляд. Пол показался ей похожим на тот, который был в парикмахерской. Иногда мастера одновременно стригут там очень много людей, а убираться им некогда. То тут, то там возникали островки волос, держались какое-то время на своем месте, а затем пропадали.

Менялась и ведьма. Люба видела перед собой самую обычную тетю. Потом у нее вдруг отрастал длинный крючковатый нос или седели да редели волосы. Сквозь них была хорошо видна розовая кожа, покрытая коричневыми пятнами. После этого все становилось нормальным и оставалось таковым какое-то время.

Люба уже знала, что такое галлюцинации и кто их видит. По всему выходило, что у нее крыша поехала. Так как однажды сказала мама, глядя на тетю в автобусе, которая громко разговаривала сама с собой, размахивала руками, а потом принялась ругаться неизвестно на кого.

В горле у Любы запершило, глаза начало жечь. Она ощутила, как по щеке скатилась первая слеза, попробовала моргнуть и не смогла.

Ее макушке стало щекотно. Любе вспомнилось, как весной ей на голову села божья коровка. То, что это именно она, стало ясно позже, когда жучка удалось поймать. А поначалу Люба просто зарылась пальцами в волосы, пытаясь избавиться от этого ужасного ощущения, когда что-то маленькое перебирает лапками по коже. Сама она так и не смогла изловить божью коровку, помогла мама.

Сейчас происходило что-то очень похожее. Нечто медленно ползло от макушки ко лбу. Вот только мамы рядом не было, а папа ничем не мог помочь дочери, хоть и стоял совсем близко. Любе казалось, что у нее в голове не одна божья коровка, а целый десяток. Щекотка распространилась на области головы возле ушей, подалась к затылку, а спереди уже почти достигла лба.

Люба снова с отчаянной силой попыталась закрыть глаза, и опять у нее ничего не вышло.

Щекотка переползла на лоб, начала подбираться к бровям. Люба закатила глаза, пытаясь наконец-то увидеть, что же такое происходит с ее головой, кто там ползает по ней.

А щекотка вдруг исчезла. Только что Люба, будь на то ее воля, была готова разодрать кожу на голове ногтями, чтобы избавиться от этого чувства, и вот она стояла, не ощущая ровным счетом ничего. Кто бы там ни ползал в ее волосах, он затаился.

Любе представилось, как она смотрит в зеркало и видит среди темных прядей красные точки. Возле лба, на макушке. Над ушами что-то едва-едва шевелится под локонами. Потом божьи коровки все как одна поворачиваются к зеркалу и смотрят на нее своими крохотными черными глазками.

Лбу снова стало щекотно. Люба устремила взгляд вверх и увидела, как из-за края бровей, сквозь их короткие волоски, не спеша спускаются вниз тонкие рыжие нити. Вот они оказались напротив глаз, и она поняла – это волосы. Точно такие же, как и те, которые ползали по папе.

Вася смотрел на дочку. Люба была белее снега. Она глядела прямо перед собой, и если бы он не видел, что там никого нет, то непременно решил бы, что ей угрожает смертельная опасность.

«Господи, она, похоже, даже в обморок упасть не может!» – подумал отец.

– Что-то ты исхудал совсем, – сказала ведьма, окинула взглядом его ноги, улыбнулась. – Тощенький какой. Не кормила Аля, что ли, мужика своего? Ай-ай-ай, какая плохая хозяйка. Вот ты, дочка, не стала бы так поступать, верно? Уж ты бы расстаралась, наготовила разносолов всяких, правда? – Ведьма подошла к Любе, дотронулась кончиком указательного пальца до ее носа. – Пип! – сказала она. – Есть кто дома? Ай джаст кол ту сэй, ай лав ю. Какая же хорошая песня, хоть и не наша. Ты угостила бы папу на славу, да, дочка? «Кабы я была царица… То на весь крещеный мир приготовила б я пир». Знаешь, кто написал? Пушкин. Хороший был мужчина, обходительный. А уж ненасытный-то до чего! – Она визгливо захихикала, но почти сразу же оборвала смех. – Он, конечно, и не посмотрел бы на меня настоящую. Я уже тогда в летах была. Но ведь на то и сила моя. Кому надо, она глаза отведет, а других приманит. Волосы у него хорошие были, у поэта нашего. Сильные, вкусные. – Ведьма немного помолчала. – Зашутилась я тут с вами. Что поделать, давно гостей не принимала, переволновалась. Так что, доченька, попотчуешь отца как полагается? Изысканным блюдом, нежным мясом? С кровью, как благородным господам кушать подобает. А? Угостишь, конечно, я знаю. Ты же добрая девочка, заботливая. Не захочешь, чтобы папа от голода помер.

В глазах у Васи потемнело. Мир вокруг странно выцвел, а затем погрузился в сумрак, в котором едва проглядывали контуры детей, стоявших напротив. Тьма продолжала сгущаться, и вскоре Вася перестал различать хоть что-нибудь вокруг себя. Кроме ведьмы. Карга словно бы стояла отдельно, вне мрака, окруженная бледным сиянием.

Она обернулась к нему и подмигнула. Затем эта нечисть встала где-то сбоку, должно быть, в дверном проеме, так, что он уже не мог ее видеть.

– Не правда ли, что-то напоминает? Только не говори, что не помнишь. Ведь не забыл. Уж я-то знаю. Сама тебе память вернула, когда время пришло.

В горле у Васи пересохло. Одна тьма вокруг, и он в ней бесконечно одинокий. Тем более что рядом – рукой дотянуться можно – последние из близких ему людей.

– А помнишь, как я тебе свидание с детьми устроила? – В темноте прозвучал призрачный смех, так хорошо знакомый Васе смех. – Ох, и теплым же оно вышло, сочным.

Вокруг зазвучали голоса – Женькин и Любушкин. Говорили дети неразборчиво, то и дело перебивали друг друга.

Потом остался только один голос – сына. Но Вася все равно не понял, что тот хотел ему сказать. Удалось уловить только настроение мальчика. Женя боялся. Причем почему-то больше не за себя, а за него, за своего отца.

– Ладно, хватит воспоминаний. Грезами сыт не будешь.

Мир одним рывком вернулся на место.

Люба и Женя по-прежнему стояли перед ним. Дочка все такая же бледная. Сын показался Васе ушедшим в себя, отгородившимся от всего, что его окружало. Он невольно позавидовал малышу. Тот хоть так сбежал от всего этого ужаса.

– Попотчуешь, значит. Вот и ладушки. Тогда пойдемте-ка на кухню, гости мои дорогие. У меня там, конечно, не так роскошно, как у вас, но все, что нужно доброй хозяйке, найдется.

Вася оторвался от стены, повернулся и бодро засеменил на кухню. Он свернул налево, в короткий коридор, успел рассмотреть, что двери в туалет и ванную были обклеены пленкой под дерево, заметно ободранной по краям, и перешагнул через порог кухни.

Она оказалась под стать коридору. У окна стоял простой стол, плита ДСП на четырех деревянных ножках, покрашенных на фабрике в белый цвет и с тех пор облезших едва ли не наполовину. Возле него – табуреты в том же кондовом советском стиле. Васе достаточно было бросить на них один короткий взгляд, чтобы услышать в сознании резкий скрип старой, рассохшейся мебели, давным-давно заслужившей покой. На потолке, где по побелке змеились тонкие трещины, висела трехрожковая люстра под огромным красным абажуром с желтой бахромой по нижнему краю.

В углу справа виднелся край мойки, тускло поблескивавший алюминием. Слева от нее вдоль стены стояла встроенная мебель – тумбочки темного цвета со светло-серой столешницей сверху. Выше была голая стена, выкрашенная в бледно-желтый цвет.

У самого окна, вплотную к тумбочкам, Вася увидел газовую плиту. Краска вокруг конфорок была сплошь покрыта царапинами, побуревшими от времени.

У стены напротив, почему-то посередине, а не в углу, боком к Васе стоял белый холодильник, который показался ему очень знакомым, вплоть до формы ручек на дверях. В голове тут же всплыло название: «Минск». Вася ничуть этому не удивился. Вот встретить в такой кухне, например, «Самсунг» или «Электролюкс» было бы действительно странно.

Пол покрывал все тот же линолеум, только другого цвета, вдобавок испещренный дырками с черными, как будто обугленными краями. Вася постарался переключить внимание на что-то другое, чтобы не думать о том, откуда здесь могли появиться такие следы.

– Присаживайтесь, мужчины. А ты, девочка, погоди, тебе же готовить.

Вася послушно устроился спиной к окну на табурете, стоявшем возле плиты и, конечно же, немилосердно заскрипевшем. Его правая рука легла на стол. Голой коже на ногах и ягодицах тут же стало холодно.

Напротив него, возле холодильника, уселся Женька. Тут-то отцу и стало понятно, почему холодильник стоял посередине стены. Рядом с ним, в углу, торчал скелет, точно такой, какой был в кабинете биологии у Васи в школе.

– Это мой Кощеюшка. Живу-то одна, а так сядешь за стол, и вроде как компания. Он, правда, неразговорчивый, зато слушает замечательно. Да и пользу приносит, цветочек мой поддерживает.

Вокруг костяка обвивалось какое-то ползучее растение. Тонкие бледно-зеленые стебли с острыми узкими листьями поднимались по ногам к тазобедренному суставу, оплетали руки, застилали ребра, укрывали их от постороннего взгляда. Одна плеть уже добралась до черепа, зацепилась за нижнюю челюсть.