Александр Усовский – Кровавый Дунай (страница 11)
– Хм… А ваш отец, Гёза? Это ведь дом вашего отца?
Венгр тяжело вздохнул.
– Мой отец умер два года назад и похоронен в Веспреме, на родине…
– Простите…
Гёза махнул рукой.
– Ничего. Уже отболело… Ему было семьдесят. Сердце… – Помолчав минуту, он продолжил: – Итак, как я понимаю, вас это предложение устраивает?
– Да!
– Тогда прошу вас на задний двор.
– Зачем это? – не понял Савушкин.
Гёза улыбнулся.
– У вас есть такая забавная идиома – кот в мешке. Так вот, я вам предлагаю на этого кота посмотреть…
Через гостиную и кухню они вышли на заднее крыльцо – и Савушкин мгновенно опешил. Посреди двора, невидимый ни с улицы, ни из окон соседний домов – стоял шикарный серо-стальной «паккард», из тех, на которых возят руководителей государств или послов великих держав. И такую роскошь он сейчас покупал всего за тысячу фунтов! Жаль только, жить этому красавцу осталось всего ничего. У людей их профессии машины долго не живут…
Глава пятая
Признание инженера «Тунгсрама» капитану Разведупра
– Лейтенант¸ как ты думаешь, тридцатилетние генералы в венгерской армии могут быть?
Котёночкин, вытерев со лба пот, поставил на пол последний тюк с обмундированием, внесенный в дом и, отдышавшись, ответил:
– Королевская армия. Непотизм, коррупция, кумовство и связи в верхах. Ускоренное производство ввиду больших потерь. – Помолчав, добавил: – Думаю, вполне реально. А почему вы спрашиваете, товарищ капитан?
Савушкин махнул рукой.
– Не бери в голову. Так, мысли вслух. Давайте заканчивайте разгрузку… – Едва заметно улыбнувшись, добавил: – Хорошо хоть, хватило ума пулемёты с «Гизеллы» не снимать.
Лейтенант развёл руками.
– Так некуда было класть. И венгра вашего по самое не балуйся загрузили, и «паккард» этот… Некрасов, вон, даже дверь свою не смог закрыть – так и ехали… Но всё равно Костенко мало что не плакал, глядя на наш катер с неснятыми пулемётами.
– Чёртов хохол… – Пробурчал Савушкин и добавил: – Зато теперь можем выдержать месячную осаду. Не дай Бог, конечно…
В прихожую вошёл Гёза, как и разведчики, участвовавший в разгрузке машин. Аккуратно положив на паркет две винтовки, он промолвил:
– Кажется, всё. Моя машина пустая.
Савушкин кивнул.
– Мы вам очень благодарны, Гёза. – Помолчав, добавил: – Нам надо поговорить.
– Разумеется. Пройдёмте в гостиную, там будет удобнее.
– Хорошо. Лейтенант, заканчивайте с барахлом, распределите жилые помещения, пусть Костенко готовит ужин, а Чепрага включит рацию – время. – Повернувшись к венгру, коротко бросил: – Идёмте.
Как только они уселись в мягкие кресла у журнального столика из благородного палисандра – венгр произнёс:
– Вы можете жить здесь столько, сколько захотите. Но есть одно условие…
– Какое?
– Не надо этот дом использовать для… для вашей работы.
Савушкин усмехнулся.
– Вы думаете, что мы тут будем пытать пленных и опасаетесь, что кровь их забрызгает ваши драгоценные стенные панели из тиса?
Гёза вздрогнул, по его лицу скользнула тень брезгливого неприятия. Капитан, поняв, что переборщил – успокаивающе произнёс:
– Это гипербола. Не очень удачная шутка. Мы никогда так не делаем… Я обещаю вам, что работать мы будем вне дома и даже за пределами этого вашего городка… Как вы его называете?
– Шорокшар. Формально это отдельный город, но фактически это пригород Будапешта – Венгр, помолчав, промолвил: – Вы должны меня понять. Я не хочу иметь ничего общего с этой войной. Она мне отвратительна, как и большинству моих соотечественников. – Собравшись с мыслями, он продолжил: – Венгры были втянуты в эту авантюру – во многом из-за травмы Трианона[18]. Регент решил солидаризоваться с Рейхом – потому что надеялся, что таким образом мы вернем домой утраченные земли и нашу родню, вдруг ставшую иностранцами… – Гёза замолчал – было видно, что ему трудно даётся этот разговор. Но, пересилив себя, он продолжил: – Я не ищу оправданий нашему участию в походе на Советский Союз – я объясняю вам ситуацию. Вы, русские, имеете массу родственных народов – поляков, чехов, болгар; вас, славян, двести миллионов в Европе! Нас, венгров, было всего десять миллионов – и у нас нет родственных народов в Европе. Мы окружены славянами, румынами и немцами – с которыми у нас вообще нет ничего общего… А после Трианона венгров во вдруг ставшей крошечной Венгрии осталось всего семь миллионов… Вы меня понимаете?
Савушкин молча кивнул. Венгр продолжил:
– Никто не думал, что это настолько затянется и станет столь чудовищно кровавым. Сейчас бои идут в Альфёльде, в междуречье Тисы и Дуная, в боях гибнут венгры – наша родная кровь…
– Ну, умные предпочитают сдаться в плен…
Гёза кивнул.
– Да, я знаю. Но не стройте иллюзий – у вас здесь очень мало друзей. Да и те… – Инженер кивнул в сторону окна, за которым виднелась крыша роскошного «паккарда», – не венгры… Коммунистов у нас нет – во всяком случае, организованных. Да, рабочие вас ждут, и даже, может быть, поддержат – но это капля в море… Гонведы на фронте сдаются в плен – не потому, что хотят перейти на вашу сторону, они просто хотят жить… Не рассчитывайте на их помощь, они не будут воевать за вас, как это сделали словаки, поляки и румыны. Разве что коммунисты…
– А вы? – И Савушкин пытливо посмотрел на своего собеседника.
– Я помогаю вам, потому что дал слово человеку, спасшему мне жизнь. Я не испытываю к вам дружеских чувств, не являюсь поклонником вашей идеологии и не рассчитываю с вашим приходом сделать карьеру. Я инженер, я создаю электролампы, мне нравится моя работа – а остальное мне безразлично. Повторюсь, я не хочу ничего общего иметь с этой войной – но я не знаю, как её остановить…
– Гёза, я всё понял. Ваши взгляды на ситуацию мне понятны. У меня к вам есть ещё пара практических вопросов.
– Да, задавайте.
– Что у вас тут с полицией? Кто соседи?
Инженер усмехнулся.
– Сосед справа – биржевой маклер, бежал в Румынию, когда это ещё было можно. Он еврей, так что сами понимаете… Сейчас в его доме живет семья его экономки из Цегледа, венгры. Думаю, он как-то с ней договорился… Они для вас не представляют опасности – живут нелегально. Сосед слева – подполковник Моноштори, не знаю, кем он и где служит, знаю только, что его полк стоит на позициях у Вечеша, но он ночует дома…
– Дома? – Изумился Савушкин.
Инженер кивнул.
– Дома. А почему бы и нет? Воюют днём… Но он приезжает очень поздно, и уезжает до рассвета, так что вы его даже не увидите.
Капитан хмыкнул.
– Хорошенькое дело… А на позиции солдаты на трамваях ездят, небось?
– А что здесь такого? – Удивился Гёза.
Савушкин не нашел, что ответить. Инженер продолжил:
– Полиции можете не опасаться. Шандор оплатил им на три месяца вперёд полное отсутствие любопытства к этому дому. – Подумав, добавил: – Можете не опасаться и налётов нилашистов. В Белвароше Пешта, Йожефвароше или по Ракоци ут они свирепствуют, но у нас здесь их не любят. Нет, как вы говорите, классового фундамента… – И Гёза едва заметно улыбнулся. А затем продолжил: – У нас в Венгрии очень сложно с евреями. До войны почти вся промышленность, банки, биржевые конторы принадлежали евреям. И сейчас мерзавец Салаши[19] использует это, натравливая венгров на евреев… Очень сложно. – Повторил инженер.
Савушкин кивнул.
– Я понял. О политической ситуации в Венгрии можете мне что-нибудь рассказать?
Гёза развёл руками.
– Только в общих чертах. Две недели назад по радио объявили, что регент Хорти уполномочил Салаши взять бразды правления королевством в свои руки… Как говорят у нас на заводе, немцы арестовали младшего сына регента и вынудили адмирала подписать этот документ. Сейчас Хорти – «гость фюрера Третьего рейха»…
– То есть теперь регент – этот ваш Салаши?
Гёза брезгливо поморщился.
– Он не мой. И у немцев хватило ума не идти на этот шаг… Эта мразь просто объявлена была Nemzetvezető, «вождём нации». Сейчас члены его организации, «Скрещённых стрел», изображают из себя истинных патриотов Венгрии… Скоты.
– О военных силах будапештского гарнизона, как я понимаю, вы ничего мне не скажете…
Венгр кивнул.