Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 66)
Другая спальня явно предназначалась для работяг. Потому что прямо в ней располагались корыта с грязными робами, вычищенные кирки и лопаты. А также колония почек, которую необходимо было обогревать с помощью дыхания и тех самых педальных генераторов. К тому же отхожее место в углу было обсажено улитками, специализирующимися по части фекалий.
С работы вернулся один из тех парней, что трудились в грибнице. Он взял пару почек и выдавил что-то из них прямо в рот. А потом посадил одну из них — трубчатую — к себе на шею и улегся в койку. Через минуту глаза его прикрылись, а рот ощерился. Так с улыбочкой он и провалился в какой-то отпад.
— Через полчаса товарищ работник очнется и снова с радостью отправится на работу, — пообещал Никудыкин-Саид.
— А сколько у него длится, так сказать, рабочий день?
— Так сказать, двадцать четыре часа. Причем нам не требуется выплачивать ему премиальные, сверхурочные и вывешивать его физиономию на доске почета.
— Правильно, уважаемый Саид. Как же иначе, если труд стал первейшей необходимостью. А трудовое тело не требует ленивого вкушения пищи во время обеденного времени. Насколько я понимаю, пролетарию достаточно в перерывах между первой, второй и третьей сменами выдавить немного пользительного сока из своего почковидного собрата-сосестры. Потом собрат-сосестра еще поделится с ним дозой «покоя и тихого веселья». А чуть позже пролетарий обогреет, оросит и подкормит своих собратьев-сосестер. Сидя же на горшке, помечтает о близящейся гармонии, затем сыграет в шашки-шахматы с башковитыми почками-троллями. Здорово организовано. Только немного напоминает зверинец.
Я ехидничал, но уважительно, потому что дрожь пробирала. Из-за осознания скрытой мощи новой системы. Каждый ведь тут доволен своей судьбой и голосует руками-ногами «за». Еще, наверное, придется подо все это подлаживатся.
— Причем тут зверинец, дорогой друг? — кротко отозвался Саид. — Эти почки — части, органы человека, только отделенные от него. Они наделены самостоятельным существованием и элементами разумности только в интересах человека. В разных и специальных интересах. А что касается бесконечного рабочего дня, то гляньте вокруг, сколько мы успели натворить всего за одну неделю. Чего же мы сможем учудить за месяц, год? А если нас станет больше? Но бесспорно, формы культурного отдыха, непротиворечащие труду, будут поощряться. Например, художественное кормление червей, выращивание грибов разных симбиотических видов а-ля икебана, ритмичные танцы и песни при обслуживании механизмов и насаждений. Например, многим кишечнополостным нравятся звуковые колебания наших голосов…
— Давайте, почтенный Саид, вернемся к карте Советского Союза, — предложил я. — Наверняка, вы собираетесь его осваивать как целину.
— Карта нам сейчас не понадобится, потому что висит в голове… Как вы, наверное, догадались, мы собираемся быть частью СССР, к тому же растущей, к тому же самой передовой. Мы станем его центральной нервной системой, постоянным источником стремлений и воли. И сам Союз начнет расти во все стороны, на запад, юг и восток — так же, как наиболее жизнеспособное растение отвоевывает землю у более слабых. В итоге, на гербе державы не зря будет изображен земной шарик.
— Как к вашим задумкам отнесутся те, кто сейчас себя считает центральной нервной системой? — поинтересовался я у растущей и самой волевой части Советского Союза.
— А вы-то как думаете? Неужто вам кажется, что будут какие-то возражения со стороны Бореева?
Да уж, Саид-Некудыкин в точку попал. Бореев бы вообще всех нас распотрошил да развешал на электродах, и при этом никакая совесть его не куснула бы. Ведь по его убежденному мнению, он делает хорошо не только себе, но и институту, но и необъятному государству.
— Со стороны Михаила Анатольевича — вряд ли. Но свет не клином сошелся на Борееве. Есть люди и повесомее.
— Вскоре им не придется выбирать. Есть же генеральная линия судьбы, мощный целенаправленный поток воли, и если попробовать выбраться из него с каким-нибудь особым мнением, то он обязательно размажет по окрестным камням.
Остается признать, что Бореев, да и Сайко впридачу, давно воодушевились идеями странной твари по имени Саид и упорно претворяют его сказку в нашу быль. Вселение — это не байки, хоть назови его контаминацией метантропных матриц. Но если по-честному, я всегда предпочитал рисковую «бабу-ягу» и деда-генерала чекистам-опричникам вроде Затуллина, в которых, наверное, пробовали вселяться только вурдалаки да бесы самого низкого пошиба.
Экскурсия тем временем продолжалась. Вместе с гидом, который по совместительству являлся подземным вождем, — пока что только подземным, — я очутился в комнате, где пребывала величественная Царь-Жопа. Собственно, дамочка возлежала, повернувшись ко мне именно этим главным местом. Что меня не удивило. Другое обстоятельство подействовало волнующим образом. В дамских покоях присутствовало что-то вроде карниза с трубами, которые наверняка подводили теплую воду. На карнизе висело, уцепившись корешками, пять почек. Однако не тех видов, что я уже имел неудовольствие наблюдать раньше.
С противоположной корешку стороне у почки находился пузырь, оплетенный множеством трубочек и сосудов. Довольно прозрачный пузырь, в который можно было заглянуть и порадоваться. Там плавал… человеческий эмбрион. Молоденький еще, этакая рыбка. И в других пузырях то же самое творилось.
— А через месяц еще пять почек примут малышей, — Саид отечески нежно улыбнулся.
— Вы любите детей?
— Я люблю, когда их много.
Ответ был исчерпывающим.
Мы покинули уютную «комнату матери и эмбриона».
— Кстати, я хотел предупредить, уважаемый Реза-Глеб, удрать отсюда невозможно, — заботливо произнес Саид. — Говорю для вашего же блага.
— Да, я понимаю, эти ваши по-своему гуманные тролли и прочие разумные почкования цацкаться не будут, они же при исполнении — претворяют генеральную линию судьбы.
Саид-Некудыкин не стал отпираться. Он понимал, что действительность красноречивее всяких слов. Вместо этого приотворил какую-то дверь.
— Зайдите-ка сюда, уважаемый.
Мы оказались в помещении, напоминающем одновременно пещеру и компьютерный зал. Я с тоской озирался, догадываясь, что здесь готовится очередной удар по неорганизуемым дегенеративным факторам. Затем стал предполагать, что в этом странном месте из старой радиоаппаратуры собрана информационно-вычислительная система с элементами мониторинга. На панели явно располагалась светящаяся схема подземелий. Однако настолько кодированная, что я в ней ничего не улавливал.
— Вот здесь производится неусыпный надзор за нашей территорией, включая границы, — со сквозящей в голосе гордостью пояснил гид, он же вождь.
— Хотите сказать, что кругом у вас понатыкано датчиков-передатчиков?
— Слова приблизительные, но что-то вроде.
Подземный руководитель сколупнул с потолка почку, от которой тянулся склизкий тяж к прочей слизи, что покрывала все вокруг сплошным слоем, как масло бутерброд.
— Вот такая слизь — и есть наша проводная связь. А этих некапризных малышей можно назвать датчиками… — Саид-Некудыкин аккуратно провел пальцем по почке. Приласкал, что ли.
От дальнейших событий можно было легко лишиться остатков ума.
Вожак снял крышку с одного из ящиков, относящихся к самодельному компьютеру. Внутри отсутствовали не только микросхемы, но и радиолампы. Только почки, представляющие еще один вид этой гадости. Какие-то белесые, ячеистые, морщинистые и сплетенные великим множеством слизистых волокон. Что эта разновидность — самая умная и сообразительная, я сразу просек. Из нее так и сочилась некая разумная сила. Даже внешне эти почки напоминали мозги. Тем более, и гид пояснил:
— Вот это наши, так сказать, чипы, товарищ Глеб.
И только тут я заметил, что у мудрых ящиков, набитых почками и слизью, колдует Фима Гольденберг.
Я подумал, что вот-вот состоится разоблачение — тогда Саид-Некудыкин узнает про мои игры с подозрительными личностями и идеями, после чего начнет шантажировать. Однако Фима посмотрел на меня тускло, как образцовый кретин. Но я догадался, что под слоем бессознательной разумности и привитых инстинктов, содержится что-то от прежнего Гольденберга. И эта старая сущность старается не реагировать на меня, сохраняя в тайне мое предназначение. Эх, мне бы еще самому знать, как можно безболезненно отличиться.
Уже в коридоре я решил уточнить у довольного, судя по маске лица, гида:
— После всех сравнений и сопоставлений я так и не пришел к единому мнению, зэк я здесь или нет?
— Что вы, ни в коем случае, — прямо-таки возмутился Саид-Некудыкин. — Вас не пошлют ни на каторжные работы, ни на гладиаторские бои.
— Но затворить главную дверь с той стороны я тоже не могу?
— Нельзя выйти из вагона на полном ходу. Опасно для выходящего. У нас тут поезд, несущийся в светлое будущее. — трогательно объяснил руководитель подземелья.
— Однако я здесь и не для того, чтобы заниматься подземным отдыхом. Тем более, он тут не в моде. Разве я не прав?
Вожак мудро, почти как Ильич, прищурился.
— Вскоре, уважаемый, ваш труд ничем не будет отличаться от досуга… Но если точнее, мы займемся осуществлением моей старой затеи. Сделаем-ка из вас вождя…
Опять — двадцать пять. Крепко же за меня взялись нечистые силы, ети их налево. Может, действительно, моя матрица чем-нибудь хороша, может, она что-то вроде лома?