Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 22)

— Значит, поездка сорвется? — я попытался скрыть напряжение, таившееся в этом вопросе.

— Слушайте, Глеб Александрович, давайте хлебнем чайку, чтобы умственные силы у нас не истощились, — Бореев нажал на какую-то зазуммерившую кнопку, а затем заявил твердо: — Поездке на полигон — быть.

Похоже, вектора наших с Бореевым интересов вполне параллельны и направлены в одну и ту же южную сторонку.

— Сандомирский без Дробилина был бы, как крылья без птицы, Дробилин без Сандомирского — словно птица без крыльев. Что ж, нелетающие птицы живут, в общем-то, неплохо. Как и в прошлый раз, отправится наш инженер, но с несколько расширенными инструкциями. А пособлять ему станете вы.

— Тьфу ты! Прямо мистика.

— Да, да, вы. Вы, майор Фролов, достаточно уже вникли в суть. Теории разводить мы от вас не потребуем. Станете подмечать связи между тем, что будет фиксировать наша техника, и состоянием окружающей среды — природы, растений, животных, людей. На сей раз в походной лаборатории установим компьютерную систему с пакетами программ, ориентированными на более-менее обычного пользователя. Так что от вас потребуется только соблюдение четких правил. Вы как, компьютеров не боитесь?

— В университете я немного влез в матлингвистику, лепил несложные программки на «Фортране» для «СМ-4» и «ЕС-1020», например, по определению частотного словаря какого-нибудь рифмоплета…

Открылась дверца в стене, и устройство втолкнуло столик с двумя большими чашками, в которых жидкости было ровно столько, чтобы ничего не расплескалось. Естественно, на катящемся приспособлении для чаепития имелись сахарница и ложки.

— Не люблю я этих секретарш, которые, принося чай, вертят задницами и вечно душатся какой-то тошнючей дрянью, — убежденно произнесла «баба-яга» Бореев. — У нас все напитки готовятся на центральной кухне и подаются в кабинеты и лаборатории с помощью всякой механики.

— На этой кухне знают вкусы каждого сотрудника? — уточнил я, почувствовав в чае «липтон» добавку из мяты и еще каких-то трав.

— Конечно, у них там компьютерный терминал, который и сообщает, кому, сколько и чего требуется. Я ввел в программу своего кормления просьбу добавлять чего-нибудь тонизирующее… Так вот, на вездеходе будет установлена вычислительная машина, равная по мощности «ЕС-1040», с обменом данными через клавиатуру и дисплей, причем умещающаяся в ящике размером с телевизор. Конечно, и фортран вам придется обновить, и поизучать наши программные пакеты. С Сайко уже все оговорено, так что повышение квалификации у вас начинается сегодня.

Мы покинули кабинет, прошли (я) и прошаркали (он) узким кишечного типа коридором. По дороге Бореев распахнул дверь какой-то лаборатории, где люди ежились в свитерах под белыми халатами. Кроме прочего, там были какие-то весьма холодные шкафы. «Баба-яга» постучала по одному из них сухой, мне даже показалось, костяной рукой.

— Тут у нас Сандомирский. Вернее, его мозги и некоторые другие ткани тела. Родственники, естественно, ничего не заметили, когда провожали его. Ну, а нам было важно понаблюдать. Как я и ожидал, изъятые ткани при полном отсутствии электрической активности имели биомагнитную… хе-хе… ауру и, кстати, прилежно сохраняют ее до сих пор.

Бореев даже открыл шкаф и показал мне несколько цилиндров, покрытых изморозью и облепленных кучей проводков.

Мне неожиданно поплохело, глаза заволокло какой-то пеленой, которую пробил луч света, кончавшийся кляксой-мордой. Красноватая образина как и прежде зашевелила губами.

«Я так тебя ждал, что успел соскучиться. Эти несколько обрывков мертвечины для меня слишком слабая зацепка, чтобы удержаться в вашем мире. Я как на ураганном ветру все время, понимаешь…»

От такой неожиданной встречи я даже покачнулся. Что не преминул заметить Бореев.

— Ой, майор Фролов, да вы, оказывается, впечатлительная натура! После того, что мне рассказывали о вас, никак не ожидал. Сентиментальный злодей, ха-ха. Ладно, делу это не вредит, поэтому двинулись дальше.

И опять клякса заботливо пошевелила губами:

«А теперь о твоей судьбе. Пора заниматься Затуллиным. Он — гвоздь, направленный в твою задницу. Я еще далек от тебя, но вскоре твои верхние ворота откроются и примут мое содействие.»

После чего красноватая рожа заткнулась и растаяла. Не откликалась, даже когда я рискованным образом вызывал ее. Вот еще страдание на мою голову! Так ведь не годится — с кляксой дружить. Ну, не матрица же какого-то мифического Ф-поля меня навещает. Впрочем, в официальную психиатрию мне не обратиться со своими глюками — ведь офицеры госбезопасности должны проявлять психические отклонения только в повышенном служебном рвении. Иначе тот же Бореев меня в вольер посадит. Хотя первые неполадки и ненормальности у меня начались из-за него, паскуды, вернее, после его опытов пятилетней давности. А потом, видно, сидели аномалии подспудно и вылезли наружу из-за очередных потрясений.

Какие бы ни были объяснения-пояснения, но все-таки, прежде, чем плотно заниматься товарищем Затуллиным, надо повстречаться с частным психиатром.

Может попробовать это устроить через Фиму Гольденберга? В нем я уверен, такой не заложит. Впрочем, мы не виделись с весны 1978 года, тогда, уже в мае, он снялся и уехал кормиться рыбой «фиш» и бычками в томате куда-то к родичам в Одессу. Долго не возвращался, а потом, в связи с перекочевкой в ПГУ, мне стало не до него.

Я добрался на своей новенькой «четверке» до дома на улице Марата, где, судя по воспоминаниям, и проживал физически Гольденберг. Дверь отворилась на цепочке и высунулась физиономия соседки, тети Дуси, которую я сразу узнал, хотя в гости к Фиме попадал всего пару раз, и то в восьмом классе.

— Фимы нет, — отозвалась с охотой бабка, готовая общаться с кем угодно.

— Уехал что ли?

— Ага, на северный полюс. На «Пряжку», с год назад… А кто вы будете?

— Одноклассник. Костя Жарков, — на всякий случай назвался чужим именем.

— А-а, Костя, это ты, проходи, — без самопринуждения обрадовалась соседка. — Как вырос-то, правда нос немного съежился…

Я, тесня бабку, продвинулся вперед. Хорошо, что тетя Дуся приняла меня за Жаркова. Он с Фимой действительно корешился, кроме того, калымит сейчас где-то на Крайнем Севере.

— За что на «Пряжку», тетя Дуся? Фима головой что ль заболел? Буянил?

— Сам ты буянил. Он всю жизнь тихий был, клювик свой в книжечку уткнет и затихнет… За самиздат какой-то, за мистику-херистику его сунули на «Пряжку», в особую палату. Это его лечащий врач-психиатер так мне сказал.

— Погодите, тетя Дуся, разве не лечащий врач отправлял его в больницу?

— Да нет же, Фима имел своего врача, Соломона Абрамовича Пениса… ой, фамилию испортила. Пинеса. Лечил у него бессоницу, страхи… А потом прибыли строгие такие люди на двух «волгах» — из госбезопасности, это мне сосед Ларионыч шепнул. Главным у тех чекистов был черноволосый красавчик, которого подчиненные майором звали и Андреем. Спустя месяц оттуда приехали снова, комнату Фимину опечатали, и сказали, что гражданин Гольденберг забран на принудительное лечение на срок до полного выздоровления от бреда. А Пинес позже приходил, сказал, что жалобу сочинил в защиту Фимы, телефон свой оставил. Я ему позвонить должна, как только чего-нибудь станет известно, или Фиму начнут из квартиры выписывать.

Значит, Затуллин накрыл Фиму, как коршун цыпленка закогтил. И сейчас послушные Комитету лекари-лепилы вкатывают в голову, полную хохмы (то есть иудейской мудрости), сульфазин с аминазином, разжижающие мозги. А Соломона Абрамыча, я, кажется, припоминаю. Он на Лизиной вечеринке присутствовал, и оказывается, не ханурик, а «врач-психиатер». Пожалуй, с ним я могу связаться.

— Подарите-ка мне, тетя Дуся, телефон этого Пинеса, коли не секрет. Я, может, у него что-нибудь еще выведаю про Фиму.

— Ой, сынок, до добра тебя это любопытно не доведет!

— Я Фиму так просто бросить не могу. Мы же с ним все детство играли в… — я наскоро попытался вытряхнуть из пыльного мешка памяти названия игр, которыми баловался совместно с юным Гольденбергом. Но кроме «орлянки» и преферанса ничего не вытряхивалось. — В общем, играли.

Через пять минут я расстался с тетей Дусей. Она еще завела меня в свою комнату с картиночками из журнала «Крестьянка» на стенах и показала какую-то тетрадку.

— Вот это он оставил у меня незадолго до того, как его увезли. Я во время шухера тетрадочку за печку сунула. Да, милок, у нас печки в сохранности стоят, никто их не разбирал. Фима велел какому-то Глебу тетрадку вручить, но я лучше тебе, все-таки я тебя сорванца знаю. Хранить дальше у себя страшно… Ты как думаешь, если Фиму от тихости вылечат, он что, буйным станет?

Соломон Пинес занимал своей телесностью отдельную жилплощадь, поэтому я спокойно узнал через справочную адрес и не стал его тревожить предварительным звонком. Но вначале попытался разобраться в записях, оставленных для меня Фимой. Чувствовал, значит, шельмец, что я рано или поздно с ним пересекусь. Однако ничего толкового в заветной тетрадке не нашел. Тот же треп, что и в 1978 году, насчет того, как в мир, словно в горшок, должна влиться порция света, которая достанется то ли совсем темным силам, то ли инстанциям посветлее. Плюс назывались точки, которые образуют канал для прохождения энергетического импульса. Все сплошь библейские и каббалистические названия. «Адам», «Ной-Потоп», «Авраам-Ур», «Лилит», «Авраам-Фараон», «Бушующее облако», «Собирание искр» и так далее. Все хорошо, только никаких привязок к месту и времени. Просто обозначение судьбоносных моментов.