Александр Тюрин – Последнее оружие (страница 87)

— Достопочтенный Саид-бай, не вполне понимаю, как сделка со мной может удовлетворить вас. Я, конечно, могу сплясать народный курдский танец или изобразить что-нибудь из «Аль-Муаллакат», особенно Имру-уль-Кайса или Зухайра, но это вряд ли требуется вашему изысканному вкусу. Ведь вам достаточно щелкнуть пальцами, чтобы прибежал поэт и пропел любую касыду или газель. Да и танцев, я думаю, у вас хватает.

— От дикаря Имру-уль-Кайса у меня всегда портился аппетит, я предпочитаю Аль-Маарри и Ибн-Зайдуна. А танцы людей мне неприятны, потому что я слышу скрип сухожилий и бульканье полупереваренной массы в желудках. Меня больше радуют танцы пчел и мух… Но наша сделка будет касаться другого. По обстоятельствам, от меня не зависящим, я пребываю в уединении, никогда не покидаю Эль-Халиля и его окрестностей. Поэтому я хочу, чтобы вы сделали кое-что за меня в том мире.

Хозяин ткнул пухлым пальцем в даль, что была залита щедрым дневным солнцем, которое пробивалось на веранду сквозь спеющую виноградную лозу. «Тот мир» звучало в его устах почти, как «потусторонний». Да, ясно, что так просто от Саида не отделаться. Приставучий клещ. Он отлично понимает, что я не тот, за кого себя выдаю. Хотя, конечно, упоминание об Ибн Зайдуне является всего лишь случайным — ну нет же, в конце концов, у этого жирняги доступа к моему личному делу, хранящемуся в ПГУ.

— Под «тем миром», достопочтенный Саид, вы подразумеваете Багдад или, может быть, Киркук?

Хозяин ответил не сразу. Эта пауза была кое-чем заполнена.

Лично для меня пейзаж вдруг заплыл туманом, а когда немного прояснилось, то сад стал в сотни раз просторнее и цветистее. Теперь он занимал десятки террас. Кроны деревьев-магнолий, кипарисов, дубов — скрывали и затеняли беседки, бассейны, портики, галереи, искусственные гроты и прочие достопримечательности. У подножия террас была мощная стена с квадратными башнями, а дальше расстилался город. Приземистый, огромный, похожий на пчелиные соты. Вавилон, что ли?

Вместо ответа туман рассеялся, и передо мной снова оказался дворик с небольшой беседкой, за ним имелся скромных размеров сад, а за стеной лежало обычное пшеничное поле. Я лопал плов под бренчание домбры, доносившееся из кустов, а Саид вещал:

— Я не говорю о конкретном городе и о конкретном деле. Если вы пожелаете, уважаемый Реза, я помогу вам добраться до Курдистана, или, пожалуйста, до Кувейта, или же Иордании. Но ничего конкретного. Я только попрошу забрать с собой мой знак.

Хозяин вытащил из-за пазухи печать, состоящую из драгоценного камня, кажется, сапфира, и странного рельефа, свитого из золотой проволоки. Он несколько напоминал астрологический символ планеты Юпитер. Эх, сейчас бы пригодился Хасан, ведь его родное племя поклоняется звездам.

— Нагрев эту печать, я приложу ее к верхней части вашего лба, так что отпечаток будет сокрыт головным платком или волосами. После этого вы получите любую сумму, — в разумных пределах, конечно, — и мой человек отвезет вас на машине, куда пожелаете. Завтра вы можете прогуливаться уже в Эль-Кувейте или Абу-Даби. Смею уверить, вы почти не заметите пересечения границы.

Итак, мне нужно исполнить маленькую прихоть — дать заклеймить себя, как скота, — и после этого вместе с Лизой мы окажемся в Эль-Кувейте или Абу-Даби, а послезавтра в Гонконге или Макао — прекрасных городах, где достаточно выложить несколько сотен баксов и никто уже не спросит, откуда ты взялся и чем собираешься заниматься. Поселимся мы с Лизкой на берегу океана в маленьком домике — если, конечно, она пообещает не блядовать и откажется от попыток сделать карьеру в Бостоне. А не пообещает и не откажется, тогда под зад ей коленкой. Стану сожительствовать с китаяночкой, нет — с двумя хорошенькими китаяночками, похожими на фарфоровые статуэтки. А еще лучше, с Лизкой и двумя китаяночками. Мы будем жить долго, счастливо и умрем в один день, подавившись за обедом устрицами.

Ну, а дело мира и социального прогресса? Ладно, стану раз в месяц посылать чек с умеренным количеством нулей в фонд местной коммунистической партии. Плюс обязуюсь печь пирожки в форме бороды Карла Маркса и раздавать нуждающимся неграм. А дело мира, социального прогресса и научный коммунизм, надеюсь, победят уже после моей достаточно отдаленной кончины. Клеймо же мы быстро сведем с помощью дерьмотолога-косметолога.

Я глянул на Лизу. Она, хотя скромно клевала зернышки граната, все-таки напряженно вслушивалась в наш разговор, и подмигнув, дала понять, что одобряет сделку.

— Чуть не забыл, — вклинился в мои рассуждения хозяин, — я дам вам такую мазь, что через пару недель знак напрочь исчезнет. Ну, ответ положительный?

Я по-одесски ответил вопросом на вопрос.

— Вы уверены, что это сделка добровольна с обеих сторон? Вы, достопочтенный, забыли сказать, что со мной произойдет, если мой ответ окажется более отрицательным, чем положительным…

— Эта сделка разумна, а, значит, вы согласитесь.

— Можно мне подумать до завтрашнего утра?

Саид дозволительно тряхнул щеками.

— Ваш ответ я услышу за завтраком. А стихи Ибн-Зайдуна за ужином.

Бай хлопнул в ладоши, тут же подскочил слуга с занавешенным лицом, который помог ему встать и удалиться.

— Так о чем все-таки толковища, Глеб? — спросила Лиза, выждав, пока мы на веранде остались одни.

— О сущей безделице. Он хочет испортить кусочек моей шкуры, но за это сулит райскую жизнь.

— Соглашайся, Глеб, о чем речь.

— Легко тебе склонять меня, ведь речь идет о моей шкуре… Конечно, я соглашусь, иначе он просто сдаст нас в местный КГБ. Ну, а пока давай вдумчиво питаться. Извлечем максимум полезного из весьма сомнительной ситуации.

До вечера ничего особенного не произошло. За исключением того, что все время кто-то приятно играл и пел в мавританском стиле из кустов во дворе. А ваза с фруктами никак не могла опустеть, невзирая на нарастающее «разрывное» давление в животе. Кстати, несмотря на сельские условия, в доме Саида имелся вполне городской ватерклозет и даже комната-библиотека. Там на гору арабской литературы, включающей манускрипты занюханных веков, приходилась пара шкафов с книгами на европейских языках. В основном, на немецком, в котором я ни бельмеса. Было и кое-что на английском — в частности, по древним шумерам и вавилонянам. Про храмы, в которых официально работали боги, а на самом деле вкалывали люди, играющие роль каких-то киборгов.

Я сразу вспомнил подколы Данишевского насчет того, что храмовое шумерское хозяйство напоминает ему советскую социалистическую экономику. Как у нас, в Союзе, так и у них, в Шумерии, большинство трудится на систему за паек — мы за бутылку водки и палку колбасы, они за горшочек риса и кувшинчик пива. И у нас, и у них есть жрецы, которые выражают волю незримых богов. Незримые — это советские законы природы и общества, это шумерский пандемониум. Причем, как советские, так и шумерские жрецы, всем руководя, ни за что не отвечают. Если что не так вышло, значит, боги или же законы марксизма-ленинизма разгневались за несоблюдение их воли и правил. Тогда надобно поскорее кого-нибудь принести в жертву из числа «козлов отпущения».

Темень пришла резко, словно упал занавес. Появилась служанка, которая, как обычно быстро и сноровисто, зажгла масляные лампы. Девушку украшали браслеты на ногах, а также тяжелая грудь, но портила занавеска, именуемая чадрой — все сообразно местным канонам. Лиза как раз вышла прогуляться в сад, а мне показалось, что иракская красавица стрельнула в мою сторону глазами-маслинами. Я выскочил за ней в коридор, естественно, не из-за плотских надобностей, а чтобы побольше выведать о хозяине. Само собой, опять же с помощью любовной магии. Чем крепче женщину мы держим, тем меньше с ней у нас проблем. Одна моя ладонь ухватила девицу за тонкое запястье, другая легла на круглый животик и стала продвигаться вверх.

Конечно же, мои уста в это время не молчали, они сладко вещали:

— О, несравненная Лейла. Твой стан подобен… подобен плодоносящей финиковой пальме, а глаза — маслинам в собственном соку. Не падаешь ли ты в обморок при виде такого красавца, как я?

— Меня зовут Зухра, — скупо откликнулась девушка.

— Тем более. О, несравненная Зухра, стань моей, ведь в твоих глазах написано «хочу». Моя жена стара и скоро ее уделом будут лишь базар и кухня, ты же займешь ее место. Скажи мне «да» и я подарю тебе как невесте двадцать долларов, а впоследствии осыплю лепестками роз.

«Невеста» ответно взяла меня за запястье, которое неожиданно сжала словно тисками. Я губу прокусил, чтобы не зарычать. А потом Зухра легко для себя и внушительно для меня отбросила мою руку в сторону. Я сразу глянул на свою конечность — от «тисков» остались синеватые следы, да и пальчики теперь еле-еле шевелились. Но я же имел дело с девушкой, а не медведем! Я только что держал ее за грудь, та была объемистой и теплой… А вдруг это мужик, на которого повешены бурдуюки с подогретой водой, заменяющие бюст?

Моя здоровая рука потянулась для проверки к чадре. И тут же была взята на захват, вывернута, и вся моя фигура, выписав сальто, грохнулась об пол. По счастью, у меня не затмилось в глазах, а у красотки от резких движений сбилась паранджа, и я увидел на женском лобике знакомое клеймо хозяина.