Александр Тюрин – Петербург на границе цивилизаций (страница 48)
Фактически Николай I, после столетнего господства землевладельческой знати, пытается воссоздать в России дееспособное государство.
Его царствование было временем, когда началось постепенное выравнивание прав и обязанностей различных социальных групп перед государством, когда принуждение постепенно изгонялось из русского общества. «Постепенно» — очень важное слово для Николаевского царствования, император всегда был сторонником плавных эволюционных изменений.
Фактически при Николае, разрубившем сети дворяновластия, русское общество лишилось простой иерархической структуры: господа — мужики.
Государственное крестьянство, самая большая часть российского народа, обрело полное самоуправление и экономические свободы, увеличило свое благополучие. Владельческие крестьяне были защищены от произвола помещиков и быстро двигались к обретению тех же гражданских и экономических прав, что и государственные крестьяне. Это стало причиной бума в легкой промышленности и оптовой торговле.
В 1832 г. образованные горожане всех классов и разрядов, а также купцы всех разрядов были освобождены от подушной подати и телесного наказания.[135] Затем такие же права получило городское сословие низших разрядов, мещане, ремесленники и белое духовенство.
В 1846 Санкт-Петербург первым из городов обрел полное самоуправление. В городскую думу пришли выборные от всех городских обывателей.
Миф о застое
Именно в эпоху Николая I в России начался промышленный переворот, причем вполне канонически — с распространения фабрик и паровых машин. В силу объективных причин это начало было запоздалым по сравнению с Британией, США и странами Западной Европы, однако российская промышленность росла быстрыми темпами. В николаевское время производство выросло примерно в четыре раза. В некоторых отраслях промышленности, не требующих крупных капиталовложений, случился настоящий бум. В некоторых сферах, как например, в области шоссейного и гидротехнического строительства, было сделано больше, чем за все последующее время, вплоть до сталинской индустриализации.
Весьма сомнительно любимое утверждение прогрессоров, что крепостнические отношения мешали промышленному развитию.
К середине XIX в. у нас было крепостных около 22 млн. из примерно 70 млн. населения. Остальные 48 млн. могли пополнять ряды вольной рабочей силы. К тому же и более миллиона крепостных имели разрешение на отхожий промысел. У нас в это время имелось 565 тыс. работников, занятых в промышленности. (А спустя полвека после отмены крепостного права, занятых в промышленности насчитывалось лишь около 2,5 млн. — на 160 млн. населения.) Как мы видим, вовсе не оковы крепостничества мешали притоку рабочих рук в промышленность. Для большего числа рабочих не было рабочих мест, ведь размер промышленности соответствует объему накоплений и инвестиций.
Еще в первой половине XVI в. у Англии не было металлургии и производства сложных механизмов, в отличие от Германии. А густонаселенная южная Германия использовала свои преимущества в виде поверхностного залегания разнообразных руд и большие накопления от торговли — ведь она входила в огромную империю с богатейшими колониями, управляемую испанским королем. Потом Англия использовала свои географические преимущества, реализовав их в виде работорговли, пиратства, захвата торговой монополии в колониях— создавая накопления, которые стали основой инвестиций в промышленный рост Англии. Полезные ископаемые, необходимые для начала индустриализации, лежали у англичан под ногами, в густо населенных районах.
Нидерландские торговые города вставали на соединениях больших европейских рек и морских коммуникаций колониальной испанской империи; через бассейн Рейна пойдут колониальные товары и потечет колониальное серебро. Швейцария лежала на транзитных путях между северной и южной средиземноморской Европой. Итальянские города на протяжении столетий контролировали морские торговые перевозки из Черного моря и восточного Средиземноморья на Ближний Восток и в западное Средиземноморье — немалую роль играло и то, что к востоку от Аппенинского п-ва все возможные конкуренты разрушались нашествиями с востока. Швеция на протяжении века она была огромной «малиной», где делили добычу, поступающую из центральной и восточной Европы. В ходе Тридцатилетней войны шведские войска, выходя со своих балтийских баз, разграбляли по несколько сотен деревень за один поход. Нидерландские инженеры строили в Швеции медеплавильные и железоделательные заводы — руды и леса здесь предостаточно — а изготовленные там пушки еще больше увеличивали военную добычу. И хотя Петр конец шведскому великодержавию положил, но капитал-то остался. Шведская промышленная революция XIX в. была связана с эксплуатацией все тех же рудных месторождений, находящихся неподалеку от незамерзающих западных шведско-норвежских портов, что сочеталось с замечательной природной гидроэнергетикой и огромным спросом со стороны близкого английского рынка.
В истории упомянутых стран мы всегда находим вполне лежащие на поверхности географические факторы, дающие толчок накоплению средств.
У России, замкнутой в северной Евразии между тундрами, замерзающими морями, степями по которым шли нашествия кочевников, и враждебными государствами, много столетий таких факторов не было. Через ее территорию не проходил ни один важный торговый путь. Низкое плодородие почв определяло низкую плотность населения и его «растекание» по огромным территориям, что определяло низкую интенсивность хозяйственных взаимодействий.
В России могла возникнуть некая разновидность меркантилизма — защищенные высокими заградительными пошлинами и государственными льготами мануфактурные производства. Однако в экономической мысли после Петра господствовали фритредерские течения. Российские сторонники свободной торговли, главные экономические либералы того времени, были жестоковыйными противниками развития собственной промышленности.
Особенно они были сильны в начале XIX в., предостерегая от развития собственной промышленности и указывая на английские промышленные города, которые действительно выглядели омерзительно.
«Сообщество нескольких сот или тысяч мастеровых, и живущих, и работающих всегда вместе, не имеющее никакой собственности, питает в них дух буйства и мятежа. Частые мятежи в английских мануфактурных городах служат тому доказательством», — справедливо порицал язвы пролетаризации фритредерский журнал «Дух журналов» в 1815.
Фритредеры обсасывали выгоды земледелия, вывоза сельскохозяйственного сырья и выступали против протекционизма, позволявшего выстроить собственную промышленность, ибо не дано ей конкурировать с западноевропейской.
По счастью, император Николай, в отличие от Александра, никогда не находился под властью красивых теорий и хорошо ощущал народные потребности.
Им была создана финансовая система, содействующая народным накоплениям и принята разумная протекционистская политика в интересах развития отечественной промышленности.
Все его царствование — это цепочка мер, направленных на увеличение хозяйственной инициативы широких слоев населения.
Крестьянство и купеческие выходцы из крестьянства сыграли главную роль в начале русского промышленного переворота.
Финансы. Конец хаоса
Император Николай унаследовал от Александра I полное расстройство финансов, когда они уже не романсы пели, а отходную.
Европейские войны производили огромные дыры в российском бюджете. Нашествие 1812 г. привело к разорению многих городов. Правительство Александра и не подумало поправить финансовую ситуацию взятием репараций с поверженной Франции (в 1814 она не была взята, а в 1815, после наполеоновских «ста дней», контрибуция тратилась лишь на содержание оккупационных войск). Немало средств на свое восстановление потребовало и любимое детище императора Александра — Царство польское.
Эмиссия ассигнаций казалась правительству единственным способом покрыть растущий бюджетный дефицит. С 1807 по 1816 гг. было выпущено в обращение более 500 млн. руб. — все более обесценивающихся бумажных денег.
Государственные расходы в 1808 г. составили серебром 112 млн., ассигнациями 250,5 млн. руб.; в 1823 г. — серебром почти столько же, 117 млн., а ассигнациями уже 450 млн. руб.
Курс бумажного рубля с 1807 по 1816 гг. по отношению к серебру снизился с 54 коп. до 20 коп. Лишь к концу царствования Александра он чуть увеличился, до 25 коп. В 1820 г. в Москве рубль крупным серебром ценили в 4 рубля ассигнациями. Рубль мелким серебром равнялся уже 4 руб. 20 коп. ассигнациями. А за рубль медью давали ассигнациями всего 1 руб. 08 коп. Таким образом, не существовало даже единого курса обмена металлических денег на бумажные.
На рынке царил «простонародный лаж» — произвольная оценка денежных знаков при торговых сделках. Продавая и покупая на рынке, человек сталкивался каждый раз с новым расчетом. Люди бедные и невежественные обычно несли убытки при каждой сделке.
Торгующий крестьянин за каждые 10 руб. доплачивал, в среднем, 3 руб. лажа.
Эти финансовые проблемы фактически ставили крест на проявления широкой торговой инициативы.
Николай I поставил задачу установить государственную кредитную систему, обеспечивающую жителям империи свободный, единый и безостановочный обмен бумажных денежных знаков на серебро.