Александр Твардовский – Василий Тёркин (страница 83)

Горе, если не найдет. Не о том с надеждой сладкой Я мечтал, когда украдкой На войне, под кровлей шаткой, По дорогам, где пришлось, Без отлучки от колес, В дождь, укрывшись плащ-палаткой, Иль зубами сняв перчатку, На ветру, в лютой мороз, Заносил в свою тетрадку Строки, жившие вразброс. Я мечтал о сущем чуде: Чтоб от выдумки моей На войне живущим людям Было, может быть, теплей, Чтобы радостью нежданной У бойца согрелась грудь, Как от той гармошки драной, Что случится где-нибудь. Толку нет, что, может статься, У гармошки за душой Весь запас, что на два танца, — Разворот зато большой. И теперь, как смолкли пушки, Предположим наугад, Пусть нас где-нибудь в пивнушке Вспомнит после третьей кружки С рукавом пустым солдат; Пусть в какой-нибудь каптёрке У кухонного крыльца Скажут в шутку: «Эй ты, Тёркин!» — Про какого-то бойца; Пусть о Тёркине почтенный Скажет важно генерал, — Он-то скажет непременно, — Что медаль ему вручал; Пусть читатель вероятный Скажет с книжкою в руке: — Вот стихи, а все понятно, Все на русском языке… — Я доволен был бы, право, И — не гордый человек — Ни на чью иную славу Не сменю того вовек. Повесть памятной годины, Эту книгу про бойца, Я и начал с середины И закончил без конца. С мыслью, может дерзновенной, Посвятить любимый труд Павших памяти священной, Всем друзьям поры военной, Всем сердцам, чей дорог суд.

1941 — 1945

«Василий Тёркин» и время

С тех пор как «смолкли пушки» и в «Книгу про бойца» были вписаны ее заключительные строфы, исполненные мудрости и светлой печали, прошло более тридцати лет. Новое издание книги адресовано уже, пожалуй, не столько детям, сколько внукам тех фронтовиков, кто первыми узнали и всей душой полюбили Василия Тёркина, пришедшего к ним с листка «армейской маленькой газетки».

Иной читатель, иная жизнь вокруг, иное время… В каком отношении к этому новому времени находится прочитанная вами книга?

«Книга про бойца» и образ Тёркина могли родиться лишь на войне.

Дело не только в теме и не только в полноте и точности, с какой запечатлены здесь обстоятельства солдатского быта, переживания фронтовика — от любви к родному краю до привычки спать в шапке. Книгой своего, военного времени поэму Александра Твардовского делает прежде всего органическая и многосторонняя связь ее содержания и художественной формы с тем неповторимым состоянием народной жизни и общественного сознания, которое было характерно для периода Великой Отечественной войны.

Гитлеровское нашествие означало смертельную угрозу самому существованию нашего общества, самому существованию русской, украинской и других советских наций. Перед лицом этой угрозы, под страшной тяжестью обрушившегося на страну великого бедствия все заботы мирного времени должны были отступить на второй план. И самой глубокой особенностью этого периода было единство. Единство всех слоев советского общества, единство народа и государства, единство всех наций и народностей, населяющих нашу страну. Любовь к Родине, тревога и ответственность за нее; ощущение родства со всем советским народом; ненависть к врагу; тоска по родным и близким, скорбь о погибших; воспоминания и мечты о мире; горечь поражений в первые месяцы войны; гордость растущей силой и успехами наших наступающих войск; наконец, счастье великой победы — эти чувства владели тогда всеми. И хотя эта, так сказать, «общенародность» чувств отнюдь не исключала в людях побуждений и переживаний сугубо индивидуальных, — на первом плане у всех было то, о чем автор «Тёркина» сказал такие простые и такие единственные, всем запомнившиеся слова:

Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, — Ради жизни на земле…

Поэтическим выражением этих общенародных чувств, этого небывалого единства народного духа как раз и явилась поэма Твардовского. По точному замечанию одного из читателей, она целиком состояла «из тех самых мыслей, которыми живет и думает каждый из нас в дни войны». И когда, например, Василий Тёркин говорил своим товарищам-бойцам о том, что

…Россию, мать-старуху,