Но сквозь шум и гам веселый,
Что кипел вокруг огня,
Вот он слышит новый голос:
— Это кто там про меня?..
— Про тебя? —
Без оговорки
Тот опять:
— Само собой.
— Почему?
— Так я же Тёркин.
Это слышит Тёркин мой.
Что-то странное творится,
Непонятное уму,
Повернулись тотчас лица
Молча к Тёркину. К тому.
Люди вроде оробели:
— Тёркин — лично?
— Я и есть.
— В самом деле?
— В самом деле.
— Хлопцы, хлопцы, Тёркин здесь!
— Не свернете ли махорки? —
Кто-то вытащил кисет.
И не мой, а тот уж Тёркин
Говорит:
— Махорки? Нет.
Тёркин мой — к огню поближе,
Отгибает воротник.
Поглядит, а он-то рыжий —
Тёркин тот, его двойник.
Если б попросту махорки
Тёркин выкурил второй,
И не встрял бы, может, Тёркин,
Промолчал бы мой герой.
Но поскольку очевидно,
Что занесся человек,
Тёркин с кротостью ехидной:
— А у вас небось «Казбек»?
Тот, нимало не задетый,
Отвечает без затей:
— Перешел на сигареты,
Не хотите ли? Трофей…
Видит мой Василий Тёркин —
Не с того зашел конца.
И не то чтоб чувством горьким
Укололо молодца, —
Не любил людей спесивых,
И, обиду затая,
Он сказал, вздохнув, лениво:
— Все же Тёркин — это я…
Смех, волненье.
— Новый Тёркин!
— Хлопцы, двое…
— Вот беда…
— Как дойдет их до пятерки,
Разбудите нас тогда.
— Нет, брат, шутишь, — отвечает
Тёркин тот, поджав губу, —
Тёркин — я.
— Да кто их знает, —
Не написано на лбу. —
Из кармана гимнастерки
Рыжий — книжку:
— Что ж я вам…
— Точно: Тёркин…
