Александр Цзи – Тертон (страница 8)
— Плохая вещь это! — натужно хрипела она, пуча глаза на амулет и отступая еще дальше. — Дурная! Выброси, тебе говорю!
В дверях гостиной появилась заспанная недоумевающая мать — тоже в халате, канареечно-желтом, без цветов, зато с колосками пшеницы, в сбившемся набок платке, она всегда ложилась спать в платке, даже летом, потому что иначе наутро у нее стабильно болела голова.
— Что тут такое? Что за ночное собрание? Что случилось?
Стас начал было объяснять, но бабка зашипела что-то совсем уж невразумительное, зашлепала губами, затряслась, и мать, поразительно хладнокровная, решительно увела старушку в ее спальню. Уложив бабулю, мать зашла в комнату Стаса, куда тот юркнул, чувствуя себя очень неуютно.
— Что ты там такое нашел? — спросила мать, глядя на него спокойно и внимательно.
— Да цепочку… обыкновенную, — залепетал Стас. — А что это с бабушкой? Чего это она?
Мать улыбнулась печально.
— Старость, Стас, старость — вот чего. Иногда с ней такое бывает… вот пару лет как. Ты не замечал раньше, а я-то с ней постоянно живу… Пусть поспит до утра, а ты ее не беспокой.
Стас с готовностью кивнул, словно вот только что намеревался побеспокоить сон бабушки, а мама его вовремя переубедила.
— Славно хоть, что во всем остальном на здоровье не жалуется, — продолжала мама, как бы убеждая в этом в первую очередь саму себя. Она вздохнула и пошла было из комнаты, но сразу же вернулась, строго покачала перед Стасом пальцем: — А ты ее не нервируй, Стас, и не шастай по ночам, понятно?
— Понятно, ма, — сказал Стас.
И мать ушла.
Глава 7
Амулет-7
Вопреки ожиданиям Стаса, бабушка не забыла наутро о ночном инциденте, не выбросила из головы чем-то не угодившую ей цепочку и за завтраком снова потребовала выкинуть «плохую вещь». Жуткие рожи она больше не корчила и вела себя адекватно, как обычно, но неприязнь к амулету у нее осталась.
Стас, поймав выразительный взгляд матери, закивал, демонстративно вышел на улицу, вернулся и объявил, что выбросил цепочку за изгородь. Мать устало кивнула. Она сегодня выглядела еще больше постаревшей и почти больной. Да что это с ними всеми?
Когда мать вышла из кухни, бабка — снова розовощекая, мягкая и добрая — придвинулась к Стасу и, не переставая улыбаться тонкими губами, прошептала такое, отчего волосы на загривке у Стаса встали дыбом:
— Врешь, паскудник! Не выбросил! Я чую эту плохую вещь! А я-то думаю, почему у меня в последнее время аппетит пропал?
Шепот был тихий, вкрадчивый и одновременно исполненный лютой злобы и угрозы, чужой и пугающий.
«Как пропал? — чуть не выпалил Стас. — А не ты ли сейчас за обе щеки бутерброды уплетала?»
— Бабуля! — повысил он голос, хотя по спине скользнула ледяная струйка. Он слышал, что с сумасшедшими нужно быть построже, как с капризными детьми. Если бабуля впала в маразм, то пугаться ее — глупо и себе дороже. — Ну хватит уже! Нет тут плохих вещей, ясно?
Какая страшная это штука, старческий маразм и безумие, подумал он с трепетом. Вот рядом с тобой родной человек, который качал тебя на ручках, воспитывал, терпел твой переходный возраст, а теперь в прежнем теле будто поселилось другое существо, мерзопакостное, злобное, издевательско-насмешливое, глумящееся.
Бабка откинулась на спинку стула и беззвучно закисла от смеха.
— Плохих вещей, говоришь, нет⁈ — свистящим шепотом выдавила она. — Да в этом доме…
Она поперхнулась, закашлялась, закатывая глаза и хватаясь то за горло, то за неизменные бусы. Посидела немного, затем открыла глаза и зорко глянула на внука.
— Ох, дурно мне, внучок, — пропыхтела она. — Ты меня извини, старую, иногда на меня будто затмение находит.
«Скорую вызвать? — лихорадочно думал Стас. — Скорая тут с районного центра едет, из Бурнинска, домчит не раньше, чем через полчаса… Или с матерью посоветоваться? Боже, и каково тут матери жить с этой крипибабкой-то? А если периоды затмения увеличатся? А если дом подожжет, мать душить начнет, еще какое-нибудь безумие сотворит? Ни в какую больницу или реабилитационный центр ее надолго не положишь, сумасшедшие старики никому даром не сдались… Разве что нанимать специально обученную сиделку — но ставки у них наверняка конские…»
Тревожность Стаса росла как на дрожжах, тем более мать понятия не имела, как поступить с впадающей в маразм собственной матерью. Ни в какой дом престарелых отдавать, естественно, даже не помышляла, да и Стас понимал, что это не вариант. Хотя… это зависит от самой бабули. Если ее поведение станет слишком опасным для нее самой и окружающих, делать что-то придется по-любому.
Но баба Настя проблем своим близким не доставила, а тихо и мирно скончалась ночью на второй день после того разговора за завтраком. Рано утром Стаса разбудил крик матери, которая встала раньше и обнаружила бездыханную бабушку. Стас был потрясен этой неожиданной смертью, но еще больше его поразило то, как хорошо в смерти выглядит бабуля: будто просто спокойно спит. Даже румянец остался, а ведь такого быть не должно! Или это был такой вот загар?
Дальнейшее было как в тумане. Невесть откуда набежали старухи, старики, мужики и бабы, даже дети, и Стас обнаружил, что ни он, ни мать больше в доме не хозяева, — тут прочно и уверенно закрепились пожилые поимчане.
Старушки, причитая и подвывая (кто со слезами, кто без), полностью взяли на себя организацию похорон, обмыли и обрядили покойницу. В числе тех, кто обмывал бабушку, была и мать Никиты Сапожникова. Сам Никита ходил мрачный по двору, смоля сигаретой и покрикивая на злобную Найду, которая очумела от наплыва незнакомых людей.
Мать очень болезненно восприняла смерть бабы Насти, рыдала так неистово, что Стас боялся, как бы сердце не разорвалось. Женщины хлопотали вокруг нее, сердито отмахивались от Стаса, который мялся рядом, но своими собственными причитаниями лишь подливали масла в огонь. Вроде успокоятся, потом одна начнет причитать, остальные подхватят, и поднимется такой вой, что вся деревня слышит.
«Как в курятнике: яйцо снесет одна курица, а орут все», — сердито думал Стас, устав от всего этого цирка. Он не верил, что хотя бы половина плакальщиц искренна. Бабе Насте уже за восемьдесят было, то есть она пребывала в возрасте, когда утреннему непробуждению не удивляешься, так чего так убиваться-то посторонним, в сущности, людям?
Все же хорошо придумано в природе, размышлял он дальше виновато, когда пожилой человек начинает терять рассудок, его забирает смерть. С одной стороны, близким проще, как не цинично об этом думать, а с другой — сам старик или старушка, впавшие в маразм, уже не воспринимают близящуюся смерть близко к сердцу. Что ни говори, а баба Настя отошла в мир иной недурственно, не болела, не лежала, зарабатывая пролежни, не ходила под себя…
Зеркала в доме были занавешены, гроб с телом стоял на двух стульях в гостиной, рядом постоянно крутились бабки. Соседки усердно помогали с готовкой еды, мужчины тоже без дела не сидели, взаимовыручка в деревне традиционно находилась на высоком уровне.
«А еще тут очень скучная и однообразная жизнь, — подумал Стас. — Любое событие, даже такое скорбное, воспринимается как яркое Событие с большой буквы».
Что касается его самого, то смерть бабушки вызвала в нем смешанные чувства. Бабушка всегда принимала живейшее участие в его воспитании, и он однозначно был опечален. В то же время последние по времени события сильно повлияли на то, как он воспринимал бабулю. Как он не старался напоминать себе про маразм, в памяти намертво впечаталась жуткая ночная сцена, когда бабушка вызверилась на него и требовала, чтобы он выбросил «плохую вещь». И разговор за завтраком упрямо не выветривался из памяти.
Амулет Стас по-прежнему носил на шее под одеждой, выбрасывать и не собирался. Идея отыскать отца занозой засела в голове. Вот отыщет отца, тогда и подумает, избавляться от загадочного артефакта или нет. Еще поглядеть нужно на «поведение» амулета. Пока же он ведет себя нормально.
После похорон мать бродила по дому, как во сне, почти ничего не ела, потеряла интерес к жизни и со Стасом не желала разговаривать, ограничиваясь короткими односложными репликами. Стас подозревал, что она его винит в скоропостижной смерти бабушки, хотя это было неразумно. Разок она спросила, избавился ли он от цепочки и, когда Стас соврал, что да, больше вопросов не задавала.
Стас взял на себя всю работу по хозяйству, включая стряпню, мытье посуды, стирку и уборку. Мать же все время, когда к ним не приходили соболезнующие, проводила в спальне, лежала лицом к стене, а ночью, бывало, стонала во сне. На пятый день, видя, что улучшения не предвидятся, Стас вызвал «скорую» из Бурнинска. Приехал фельдшер, померял давление, сделал какой-то укол и развел руками. Переутомление и сильный стресс на фоне гипертонической болезни и повышенной тревожности, выставил он вердикт и предложил положить мать в больницу на недельку, прокапать, пронаблюдать.
Стас, недолго думая, отвез мать на другой день на машине в Бурнинскую районную больницу. Он начал бояться, что если ничего не предпримет, скоро ему предстоят новые похороны… Терапевт, осмотревший мать, оказался старым знакомым и быстро организовал госпитализацию. Без этого знакомого далеко не факт, что мать удалось бы положить в стационар так просто.