Александр Цыпкин – Удивительные истории о любви (страница 47)

– Может, ты и прав, Вовка… Но я не стану вмешиваться… Я просто проверю. Проверять мне никто и ничто не запрещает в конце концов, – пробурчал себе под нос Сергей и впервые за последние дни выдохнул легко и свободно.

Загородный поселок Истомино отгороживался от остального мира высокой витиеватой зеленой оградой и ярко-красным шлагбаумом с будкой охраны такого же цвета. «Не пустят», – подумал Сергей, но отчего-то не повернул обратно, а упорно надавил на газ, подкатил к шлагбауму и протяжно нажал на сигнал. Из двери будки выглянул взъерошенный мужик в тельняшке наизнанку, покрутил пальцем у виска, одними губами сказал Сергею, куда ему следует идти и… открыл ему путь в поселок. «Спасибо, мужик! Не знаю, за что тебе платят зарплату, но ты прям обалдеть какой крутой охранник!» – подумал Сергей и в голос расхохотался.

В отличие от промозглого, расквасившегося города, в Истомино тонким, но все-таки живым слоем лежал снег: на газонах, изгородях, крышах домов и густых, темнеющих кронах деревьев. От небольшой речушки, текущей между самой дальней улицей и бурым простуженным лесом, поднимался густой пар. Сергей ехал очень медленно. Он все ждал, что увидит хотя бы одного человека, ну, или хоть собаку или кошку, и это дало бы ему понять, что здесь есть жизнь, что он тут не один, но так никого и не встретил.

Нужный ему дом, оказавшийся крайним, скрывался за плотным забором – не разглядеть ничего. Сергей вышел из машины, потоптался возле калитки, зачем-то поскреб ногтем номер, нарисованный серебряной краской, а затем пошел вдоль забора и дошел до зеленой изгороди границы поселка. Между ней и забором дома оказался небольшой, в полметра ширины, прогон, а сам забор – редким и полусгнившим. Похоже, его поставили лет двадцать назад, да так и не поменяли, в отличие от фасадного. Сергей протиснулся в прогон – спасибо маминым генам за вечную худощавость – и в просвет между досками увидел дом: одноэтажный, темно-бордовый, с белой снежной шапкой на крыше очаровательного небольшого мезонина.

Сначала Сергей ничего не понял, только почувствовал, как его ноги вдруг наполнились свинцовой тяжестью, а щеки отчаянно, жарко и постыдно загорелись. Сергей ухватился руками за доски забора и прижался к ним горячими щеками. Этого просто не может быть… Но этот мезонин, этот стрельчатый узор на его наличниках, который он чудом тогда рассмотрел в мутном свете фонаря, это точно был он. Тот самый дом…

Сергей по-бычьи мотнул головой, зачерпнул пригоршню мокрого снега и со всей силой потер им лицо. Надо вернуться в машину. Надо вернуться в машину и выпить. Нет, за рулем пить нельзя. Да и нечего.

Сергей доплелся до машины, угнездился на заднем сиденье и достал заначку: пачку сигарет, припрятанную на всякий случай. Кто знал, что всякий случай настанет так быстро. Сергей закурил, затянулся со всей силы, медленно носом выдохнул, и едкий дым заполнил салон авто. И казалось, что в машину проник пар, поднимающийся от речушки, прохладный и успокаивающий. Успокаивающий…

…Сергей протискивался сквозь толпу малознакомых или вовсе не знакомых ему людей, стараясь не расплескать шампанское в высоком бокале на тонкой ножке. Вообще он бы предпочел кружку пива, но, как говорит мама: «Пиво – напиток нищебродов и бухариков», а здесь, на его первой взрослой фотовыставке руководила и заправляла мама. Мама скользила по залу в летящем платье цвета южного ночного неба, и все подходили к ней и говорили комплименты, от чего мама звонко хохотала, запрокидывая белокурую голову. И все восхищались творчеством ее чертовски талантливого сына и прочили ему светлое будущее и самые радужные перспективы. Мама кивала. Иногда она останавливала на Сергее взгляд и жестами приказывала ему «походить, пообщаться, рассказать о себе и своих работах». Сергею сначала все это даже нравилось, но затем наскучило однообразие лиц и слов. А еще он не знал, что ему рассказывать о своих работах, потому что те фотографии, которые для выставки выбрала менеджер, то есть его мама, самому ему не очень нравились. Так себе, ниже среднего. Только одну фотографию, выбранную им лично, поместили на выставке, но и она оказалась в самом дальнем темном углу. Да и ладно. Надо просто продержаться до вечера.

От шампанского Сергея начало клонить в сон, и он присел на табуретку у стены. Да и пусть. Пусть он смотрится, как полный придурок, но и в ногах правды нет. Сквозь марево неумолимо приближающегося сна он увидел… нет, сначала услышал, как рядом с ним какая-то женщина заговорила быстрым громким шепотом:

– Сеня, вот посмотри – это же совсем другая история. Погляди, как здесь дышит солнце, как пыль танцует вместе с девушкой. Какое движение! И взгляд – он не внутрь даже направлен, а словно бы в параллельный мир… Невероятно. Вот у автора именно этой работы я бы снялась в любом виде!

– Я бы запретил в любом виде, дорогая, – пробубнил мужской голос, но женщина будто не услышала его и повторила:

– В любом!

Сергей потер глаза, разогнал сон, поднял голову и увидел эту женщину. Она смотрела на работу, выбранную Сергеем с дозволения менеджера, и улыбалась так ярко и так искренне, как никогда не улыбалась ни одна знакомая Сергея. Она сияла, а вместе с ней – так показалось Сергею – сияло все вокруг. Она вдруг, видимо машинально, от эмоций, одним быстрым движением сняла со своей головы заколку, и по ее плечам рассыпались темные кудри, отливающие черничной синевой.

Она выглядела лет на тридцать. По крайней мере она точно была старше Сергея, отметившего в том году свои двадцать три на удивление тихо в компании одного лишь Вовки. Она постоянно теребила три тонких золотых цепочки на правом запястье изящными пальцами с готично-черным маникюром, а еще то и дело запускала руку в свою небольшую, но объемную сливового оттенка сумочку, доставая оттуда то помаду (и бездумно подкрашивала губы, начхав на все условности), то ключи, то телефон, то расческу (и тоже без малейшего стеснения прилюдно причесывалась)… Сергей тогда эти отношения у девушки и ее сумочки назвал «танцующие руки».

Ирма. Ей удивительно шло это имя – грациозное и строгое, обязывающее быть немного спесивой и обладать особенным шармом, приковывающим внимание как мужчин всех возрастов и статусов, так и женщин.

Но при этом вся её строгость, картинная красота и легкая отстраненность вкупе с детской непосредственностью не могли скрыть того, что Сергей увидел или даже почувствовал сразу – и только это стало иметь для него значение. От Ирмы веяло уютом… Домом, теплом, сладкой выпечкой с корицей, долгими вечерами с чашкой глинтвейна в руке, мягкостью пухового платка, шелестом потрепанных страниц книг со стертыми именами на обложках, хранившими в себе самые невероятные истории… Такой она была для него – его Ирма.

Ирма отвела взгляд от так восхитившей ее фотографии, обернулась и близоруко сощурилась, обвела взглядом толпу и обратилась вроде бы к своему спутнику, а вроде бы в никуда:

– Он же где-то здесь должен быть, фотограф этот?

Сергей встрепенулся, вскочил со стула, чуть не упал, потому что он отсидел ноги, и в ступни немедленно впились тысячи мелких иголок.

– Я здесь, это я фотограф! – крикнул Сергей с таким ликованием, словно только что решил теорему Ферма.

Ирма взглянула на него изумленно и радостно рассмеялась.

Её рука, маленькая и прохладная, легла в руку Сергея и на мгновение замерла. И Сергей тоже замер, чтобы не спугнуть этот миг.

Она не успела представиться, потому что к ней подбежала мама Сергея, и, словно цунами, увлекла и утащила Ирму вместе с ее спутником в другой конец зала, и долго ее там терзала разговорами и не отпускала, подливая шампанское и подсовывая какие-то альбомы и фотографии. Возможно, даже с его фотографиями, хотя это уже не имело ровным счетом никакого значения.

Окончательно устав и не дождавшись даже малейшей возможности еще раз пообщаться с гостьей, Сергей вышел покурить. Встал около запасного выхода под козырек, чтобы сверху на него не падал дождь со снегом. Завтра наконец настанет официальная зима, и, может, станет как-то веселее, и пойдет настоящий снегопад, и жизнь станет проще и понятнее…

Ирма вышла и встала в паре шагов от Сергея. Вытащила пачку сигарет, покопалась в сумочке, но, видимо, не нашла зажигалку и попросила ее у Сергея. Он молча прикурил ей сигарету, и так же в полном молчании они стояли несколько отчаянно долгих минут.

Она была обута в босоножки, и Сергей смотрел на ее ноги и думал, как, наверное, ей холодно. И ему очень хотелось согреть ее и сделать так, чтобы зимой она носила нормальную обувь – по погоде.

Она выбросила окурок, снова полезла в свою сумку, протянула ему какую-то бумажку и просто сказала:

– Не успела представиться. Я Ирма. Позвони мне, пожалуйста.

И ушла. А Сергей, ошеломленный, стоял и никак не мог понять, с чего вдруг это «пожалуйста».

Наутро, измотанный потоком мыслей, образов и самокопания ночи и беспокойным коротким сном, он позвонил ей. Они встретились в какой-то замызганной пивнушке и долго говорили, перескакивая с темы на тему между по-подростковому жадными и бесстыдными поцелуями, не обращая внимания на пьяное разношерстное окружение.

Ирма между делом сообщила Сергею, что замужем. Больше они эту тему не поднимали никогда, и Сергей просто принял факт замужества Ирмы как неизменную данность.