Александр Цыпкин – Удивительные истории о любви (страница 44)
– Я… умерла? Она произнесла это тем тоном, которым всегда повторяла его неудачные шутки. Она даже улыбнулась слегка, одним уголком рта. И так и застыла, с кривой полу-усмешкой.
– Я умерла, – ровно проговорила Ирка. – Я помню, как стучала земля по крышке. Помню тишину. А потом… Что-то случилось.
Кирилл, не в силах больше терпеть все это, вскочил:
– Стоп! – Он с размаху влепил себе пощечину. Потом еще одну. Проморгался – навернулись слезы. Щеки горели, прокушенная губа болела, а рот наполнял ржавый вкус крови. Нет, он не спит. – Стоп. Давай рассуждать логически. Хорошо? Авария, стресс, ну и случилось с тобой… Ну не знаю – каталепсия, кататония, какая-то такая хрень, что все тебя приняли за мертвую. Похоронили, а ты и очнулась там. А?
Он даже повеселел. Вполне правдоподобная версия. Все объясняет.
– Тогда надо к врачам. К врачам, Ира, понимаешь? Только не к фельдшеру нашему и не в райцентр. Там все равно не разберутся. В город надо. А то и вовсе – в Москву! Я позвоню… Я улажу все. Толику. Ты Толика помнишь? – Он достал телефон и лихорадочно застучал по кнопкам, вызывая на экран адресную книгу. – Ну, друг мой, одноклассник, помнишь?
Всхлип. Тоненький хнык – и снова всхлип. Из детской кроватки. Сын все-таки проснулся.
– Вспомнила, – вдруг сказала Ирка. – Вспомнила, что случилось. Там, под землей, я услышала Матвейку. Матвейка плакал.
Она потянулась, чтобы встать с кровати. Позвоночник отчетливо хрустнул, и Ирка опять перекособочилась. Кривым неестественным движением она поставила ноги на пол. «Туфли, – подумал Кирилл. – Ее лучшие туфли». Туфли были измазаны черной жирной почвой.
Ирка встала, пошатнулась, но оперлась о край детской кроватки.
– Сынок, – позвала она. – Иди к маме, малыш! Матвейка вздрагивал и тихо, почти неслышно, продолжал хныкать.
– Иди к маме, – Ирка попыталась улыбнуться, но опять лишь одним уголком рта. – Я тебе титю дам.
Она расстегнула одну пуговку на блузке. Вторую. Завела руки за спину и подцепила крючок лифчика, освобождая большие груди недавно родившей женщины.
У Кирилла перехватило горло. Обнажившееся полушарие было мертвенно-синим, цвета застарелого кровоподтека. Из буро-фиолетового соска сочилась сукровица. Отчетливо пахнуло гнилью.
– Нет! – прошептал он. – Не надо, Ира!
Она словно не услышала. Потянулась к ребенку.
– Ира, нет! – громко сказал Кирилл. В два шага он подпрыгнул к кроватке и перехватил руку жены.
Точнее, он подумал, что перехватил ее. С тем же успехом можно перехватить падающий телеграфный столб.
Она отмахнулась от Кирилла, и это легкое движение, не стоившее ей никакого усилия, отшвырнуло взрослого мужчину на полтора метра, прямо в стену. Блузка распахнулась, обнажив вторую грудь, ту, что была повреждена при аварии. В трещине лопнувшей кожи копошились белые черви.
Кирилл сглотнул комок тошноты, подкативший прямо к гортани. Оттолкнулся от стены.
– Ира, стой!
Женщина повернула голову, и Кирилл содрогнулся. Как мог он принять эту трупную маску за лицо живого, пусть и больного человека?!
Он опять не успел. Вновь хрустнул позвоночник, и тварь переломилась в спине, как на шарнире.
Литые пальцы вцепились Кириллу в плечо, подняли в воздух – и бросили прочь из комнаты, прямо в дверной проем.
Он рухнул тряпичной куклой у входа в кладовку. Боль от удара еще не прошла, а он уже понял, что нужно сделать. У стены на специальной стойке висело его охотничье ружье.
Первый заряд Кирилл всадил в потолок. Посыпалась штукатурка – но черт с ней. Ствол смотрел прямо в голову той, что недавно была его женой. – Медленно положи ребенка обратно, – прохрипел он. – И убирайся вон. Снесу башку нахрен. Тварь вперилась в него осоловелыми глазами. Замерла. И вдруг на лицо ее вернулось знакомое выражение. Удивленная и испуганная Ирка.
– Кирюш, ты что? – прошептала она.
– Оставь ребенка и уходи! Ира, ты меня знаешь, я не промахнусь.
Она всхлипнула, положила Матвейку на одеяльце и отошла от кроватки. Прянула к входной двери, но за ней, со двора, весомо гавкнул Эльбрус. Тогда она ловко подскочила к окну на огород, открыла его и нырнула в темноту.
Кирилл еще с минуту держал окно на мушке, потом подошел, запер на обе щеколды и лишь после этого вытер мокрый лоб.
Восемь утра. Ну, почти восемь… Рано? Рано.
Матвейка? Все в порядке, спит.
Кирилл сидел рядом с кроваткой, не выпуская ружье из рук. И вслушивался в звуки за окном. Поселок просыпался. Все как всегда.
Восемь пятнадцать? Рано? Ладно, черт с ним.
Вспотевший экран телефона. Нужный номер уже давно набран. Осталось нажать кнопку вызова.
– Толик? Привет! Это я, Кирилл. Да, да… Ты прости, что прямо с утра… Спишь еще?
Он выложил все. Про аварию, дерево, удар – Толик ведь не знал этого. Про сломанный позвоночник. Да, смерть. Кажется, врач был, констатировал… Про похороны. Похороны совершенно мертвой Ирки. Про запах, силуэт и ночную гостью на кровати.
Толик должен понять. Толик не отмахнется. Не отмахнется, даже если Кирилл будет нести полную чушь. И пусть Толик давно в Москве, пусть он уважаемый врач, не чета деревенскому затворнику Кириллу, но детская дружба – она ведь самая крепкая, она навсегда.
– Каталепсия, Толик, понимаешь? Я не доктор, как ты, но почти уверен – каталепсия! Или кататония. Ты разберись, пожалуйста! Я же тут с ума сойду от всего этого, понимаешь?
Толик молчал. И даже молчание это было удивленным. Он ждал, что еще добавит Кирилл, но тот уже выдохся.
– Да, Кирюх… – Толик сделал глубокую паузу. – Задал ты мне с утра пораньше. Не шутишь?
– Таким не шутят…
– Тогда приеду, – решился он. – Приеду и разберусь с этой вашей каталепсией. Только вот залез ты в свою глушь – быстро и не добраться. К пятнице. К пятнице доеду. Ждешь?
– Жду, – кивнул Кирилл. И прошептал одними губами: – Спасибо, Толик…
Кладбище жалось к поселку, как бездомная дворняга. После похорон он был здесь всего один раз – не хотел совмещать Ирку из своей памяти – живую, теплую, смешливую – с тоскливой безвозвратностью всех этих крестов, камней и оградок под чахлыми березами.
Но могилу он нашел сразу. Серый прямоугольник, фамилия, имя и годы жизни. Ему предлагали сделать фото – металл, керамика, стекло, – но он отказался. Выбирать, лезть в альбомы, где она улыбалась и жила, было невыносимо.
Надгробие вкопали не по центру. Сбоку – он специально попросил – оставили место. Ровно половину участка. Для него, Кирилла.
Он стоял и смотрел. Едва покачивая на руках Матвейку – тот тоже смотрел, но не куда-то, а прямо в небо, вперившись в него голубыми глазенками. А Кирилл вдруг понял, почему здешний запах кажется таким знакомым. Минувшей ночью Ирка пахла именно так – свежей землей и перегноем.
Решившись, он прошел по тропинке чуть дальше. Отсюда хорошо было видно, что сбоку от Иркиной могилы чернеет яма.
На обратном пути Матвейка уснул прямо на руках. Дома Кирилл осторожно положил его в кроватку. Проверил все окна: створки, форточки, щеколды. Запер заднюю дверь. Выглянул на крыльцо.
Казбек немедленно облапил хозяина, а Эльбрус ухитрился подлезть сбоку и лизнуть Кирилла в щеку.
– Проголодались, морды?
Он забрал их тазик в кухню, плюхнул в него вчерашнюю кашу, насыпал отрубей, а сверху крупно нарубил пару увесистых кусков мяса из холодильника. Тщательно перемешал и выставил у крыльца.
Эльбрус трапезничал интеллигентно, выкусывая из тазика мясо и жуя его аккуратно, словно в ресторане. Казбек же всегда торопился и жадно, не разбираясь, опустошал любую емкость с едой. Но на сей раз он почему-то не спешил.
Скорчив странную физиономию, пес внимательно смотрел на открытую дверь в дом. Его уши, еще минуту назад висевшие тряпками, приподнялись. Эльбрус, словно опомнившись, тоже замер. Прислушался.
Кирилл похолодел и бросился внутрь.
Три огромных шага – вот она, спальня. Детская кроватка пуста.
Все вдруг поплыло перед глазами. Кирилл беспомощно мотнул головой – в одну сторону, в другую. Где? Куда бежать?
И сразу же увидел следы. Женские туфли. Знакомая кладбищенская грязь.
Метнулся в главную комнату, оттуда взлетел по лестнице на второй этаж. Зачем ей наверх? Отсюда сложнее убежать…
Три двери, на выбор. Он рванул ручку и угадал. Когда-то это была комната Ирки, а потом появился Матвейка – и из нее сделали детскую. А теперь она стояла пустой – после похорон Кирилл все снес в спальню.
Голые стены, и ощущение сиротства. Из мебели – один лишь большой шкаф с остатком Иркиных вещей. Окно на огород…
И Ирка на подоконнике. С сыном.
Кирилл бросился бы сразу. Но одной рукой она прижимала к себе Матвейку, а второй крепко держала ружье. Его собственное ружье, ствол которого смотрел теперь Кириллу прямо в лицо. Потому он и промедлил, растянув единственную мысль на несколько долгих мгновений.
И все-таки прыгнул. Иркин палец дрогнул и нажал на спусковой крючок.