Александр Цыпкин – Удивительные истории о любви (страница 27)

– Он проснулся, проснулся!!!

Малыш успокоился и снова принялся разбрасывать пирамидку. На стене гостиной висело зеркало, я подошел и отшатнулся – на меня смотрел чужой человек. Даже цвет волос был темный вместо светло-русого.

– Нам пришлось восстанавливать вас почти полностью. Надеюсь, вам понравится новое тело.

Я обернулся. На пороге стояла красивая черноволосая женщина, высокая, выше нового меня. Девчонка выглядывала из-за матери и хитро улыбалась.

– Как вы себя чувствуете? Вам нужно прилечь. – Она говорила по-русски, но с акцентом, и смотрела с сочувствием. Подошла ко мне, взяла за руку и усадила на диван.

Все здесь дышало спокойствием, и я тоже успокоился и не стал задавать вопрос, который меня тревожил. Их звали Мари, Лиза и Эмиль. Между собой они говорили на языке, похожем на смесь русского, английского и турецкого. Я ничего не понимал.

– Это новый русский. Вы быстро его выучите, он не сложный, – улыбнулась мне Мари.

Она доставала из шкафов приборы, дочка помогала ей. Они измеряли мне давление, светили в глаза фонариком, в общем, делали все, как обычно. Я задремал на диване, и проснулся от того, что хлопнула дверь. На пороге снимал ботинки мужчина. Тоже большой и черноволосый, с сочувствующим и одновременно любопытным взглядом.

– Здравствуйте, – произнес он, запнувшись. – Я правильно сказал?

– Да.

Он рассмеялся:

– Мы учили старорусский, чтобы первое время вам было комфортно. Он неуверенно протянул мне левую руку:

– Иван.

Я пожал ее.

– Вообще-то пожимание рук – архаизм. Так не делают уже несколько сотен лет. Я изучаю историю и нахожу это очень любопытным… – Он осекся от взгляда проходившей мимо жены. – Мы повесили в вашу комнату репродукцию Ван Гога. Он ведь был популярен в ваше время, верно?

Он с азартом расспрашивал меня обо всем подряд.

На ужин была простая еда: рыба, салат, хлеб. Пили сладкий напиток, похожий на дюшес. Я не переставая искал сходства. Семейный ужин. Лиза совала кусочки рыбы в рот брату, он выплевывал. В гостиной бормотал телевизор. Он подсказал год: 3018. На экране – картинки рая. Я никак не решался задать свой вопрос.

– Вас, наверное, интересует, что случилось с вашей женой? – аккуратно поинтересовался Иван. Мари пихнула его ногой под столом.

– Она погибла? То есть ее мозг, я хотел сказать.

– В хранилище было несколько взрывов. Сбой системы энергоснабжения. Спасали в первую очередь живых. От вас остались только фрагменты мозга. Вас криоконсерсировали снова.

– Ее контейнер был у меня в руках.

– Ничего нельзя было сделать.

– Знаете, что, – сказала Мари, – я слышала, то массовое захоронение открыто для раскопок. Может быть, вам удастся найти ее останки и похоронить.

Они смотрели на меня оптимистично, улыбаясь. Я взял стакан с дюшесом, повертел его в руках.

– Почему я у вас?

– О, Мари – биотехнолог, – ответил Иван за нее. – Ее очень интересовал ваш случай. Почти полное уничтожение, понимаете. Было очень сложно восстановить вас. Потом, когда осталось только ждать пробуждения, мы переехали сюда и забрали вас с собой.

– И сколько вы ждали пробуждения?

– Десять лет, почти одиннадцать, – ответила Мари и отпила из стакана.

Это меня удивило. На вид ей было лет тридцать пять.

– Сколько вам лет?

– Девяносто.

Я поперхнулся лимонадом. Она ждала, пока я прокашляюсь.

– У нас многое по-другому. Вы привыкнете.

Несколько дней я провел в доме своей воскресительницы и, несмотря на то что они были очень милы, не переставал чувствовать себя подопытным животным. Иван взял выходные и показывал мне окрестности. Московский пригород, небольшие домики. В двух метрах над землей сновали бесшумные машины.

– Смотрите, дороги теперь не нужны. Природа остается в сохранности.

Я думал о массовом захоронении семисотлетней давности.

– Теперь никто не замораживается?

– Крионика давно запрещена. Заморозка снижает продолжительность жизни.

– А как же бессмертие и путешествие во времени?

– Мы живем в среднем двести лет. Успеваем попробовать то и другое.

Они упрашивали меня остаться, но я уехал. В городе мне дали жилье, стандартное, как у всех. Я бродил по улицам и смотрел телевизор. Оказалось, что людей из моего времени осталось совсем мало, человек сто. Нас называли ветеранами. Первоначальный смысл слова давно забыли, последняя война была четыреста лет назад. Некоторое время мы встречались, но потом встречи сошли на нет. Каждый из нас купался в своем горе. Мы застряли в прошлом, и никакие психологи не помогали справиться с одиночеством.

Хотя мой психолог считает, что я интегрировался лучше всех. Язык в самом деле дался мне легко. У меня есть работа, я по-прежнему чиню старые машины, их много у коллекционеров и в музеях. Иногда катаю детей на пыхтящих выхлопными газами автобусах. Меня приглашают в университеты и школы читать лекции. Все относятся ко мне с большим сочувствием и постоянно пытаются усадить, будто я старик, хотя мне, если не считать времени, которое я проспал, всего-то тридцать семь лет. Иван записывает мои воспоминания и говорит, что я – ценный материал для его научной работы. Я рассказываю ему о жене, но его больше интересует устройство городов, система обучения и быт.

– Любовь – не моя зона интереса, – говорит он.

В благостном мире нет стран, нет денег, нет истеричных президентов, терактов и ничьи права не ущемляются. Стерильный мир, очень правильный и очень скучный. Иван смеется, когда я так говорю. Он считает, что моя психика привыкла к потрясениям, поэтому ждет их постоянно. А в новом мире их нет.

Недавно меня приглашали в школу Лизы открывать скульптуру в честь восстановления популяции дельфинов в Черном море. Во дворе школы стоял накрытый простыней памятник. Директор произнесла речь, а потом я сдернул простыню. Все зааплодировали. Под ней были два дельфина, они закрутились один вокруг другого и плыли мордами вверх. В соответствии с новой скульптурной модой, похожие на гигантских черных слизней. Я рассмеялся от нелепости.

И хоть я и занят работой и выступлениями почти каждый день, я всегда нахожу время, чтобы поехать в Москву. Еду к огромному стеклянному куполу на окраине. В определенные дни там собираются добровольцы, студенты и школьники старших классов. Мы надеваем рабочие комбинезоны, берем инструменты и идем на раскопки. На месте прежнего хранилища – обломки здания, капсул, контейнеров. С годами мы с группой опускаемся ниже и ниже, и под куполом сейчас яма, похожая на амфитеатр. Обязанности в группе четко распределены. Самые сильные орудуют лопатами. Самые терпеливые вооружаются кистями и аккуратно обметают землю вокруг твердых предметов. Любители возиться с мелочами надевают сверхчувствительные перчатки и осторожно, по крупице, перебирают землю. Мы ищем любые следы останков. Любой кусок косточки даст возможность определить, что за человек тут умер, и похоронить его как следует. Однажды мы наткнулись на чудом сохранившийся контейнер с мозгом. Говорят, того человека уже восстановили. Не знаю, рад ли он этому.

Правда, для восстановления нужны еще живые или крионированные останки.

– Я закончила ваши медицинские тесты, – сказала мне как-то Мари, когда я пришел поужинать с ними. – К сожалению, ваш мозг сильно поврежден криоконсервацией и несколькими пробуждениями. Мои коллеги пришли к выводу, что вы проживете еще максимум пятьдесят лет. – Она и правда сожалела, что я проживу еще всего-то пятьдесят лет.

Она не знала, что в тот момент меня переполнила надежда. Еще целых пятьдесят лет. Я думаю об этом постоянно. Ныряя в старый автомобильный двигатель и поднимаясь по ступенькам очередной школы. Перебирая по крупицам землю. Я думаю, что если даже мы найдем ее мозг не годным к восстановлению, то у меня будет еще целых пятьдесят лет, чтобы попытаться что-то сделать. Может быть, биотехнологии смогут восстановить человека почти что из праха. А может, где-то глубоко под куполом ее мозг все еще пульсирует в своем контейнере. И каждый раз, когда я подношу прибор определения личности по ДНК к комкам, похожим на окаменевшие останки, я зажмуриваюсь и надеюсь, что когда открою глаза, на мониторе будет ее имя с датой рождения и датой смерти.

Александра Романова

Пташка

– Душно, – простонала Милана. Она раскинулась на основательно измятой простыне, блуждая взглядом по потолку. Ее тело почти сияло на фоне черной ткани – экстравагантный выбор, о котором Влад нисколько не жалел, – и все мягкие и сочные изгибы манили к себе. Складочка на животе поблескивала мелкими каплями пота. Влад заставил себя отвернуться.

– Окно открыто, – напомнил он, прекрасно зная, что его слова останутся не услышанными. После секса Милана, как по команде, включала скандалистку и принималась излагать сбивчивые претензии в адрес то ли бывших любовников, то ли мужчин вообще. Что бы ни говорил при этом Влад, значения никогда не имело. Но в этот раз он впервые получил что-то вроде прямого ответа.

Женщина уставилась чуть выше его головы и провозгласила:

– Это ты меня душишь! Только и думаешь, как подчинить своей воле. Держишь меня и даже не представляешь, какая между нами бездна, насколько меня это унижает!

Она вскочила и начала причитать на сербском, воздевая руки к потолку. Влад вздохнул и пошел в душ. Большинство его знакомых назвали бы Милану психопаткой, но Влад не зря предпочитал умалчивать о подробностях своей интимной жизни. Ему доводилось сталкиваться и с чем-то пострашнее выкрутасов Миланы. А так достаточно было пятнадцать минут провести в ванной – и проблема исчерпана. Милану это устраивало, а Влад терпел, помня о собственных неприятных тайнах. Так что сейчас он улыбнулся уже почти привычному широкому курносому лицу в зеркале и включил воду.