Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 9)

— Милости просим, прекрасные дамы! — засиял дед Шаня. — Попутчикам всегда рады!

Баба Сима зыркнула на него и, с недоверием оглядев новых спутников, велела Сереже сдвинуть корзинки, чтобы было где всем разместиться.

Дама одарила всех милейшей улыбкой и, кокетливо придерживая край плаща, пробралась к заднему сиденью. Ее желтая внучка долго гнездилась рядом с Сережей, придвигаясь то к нему, то к бабушке, и наконец угомонилась и повернула голову к окну. Жулька ликующе гавкнула и лизнула кончик ее дождевика. Сереже и самому хотелось лизнуть — уж больно леденцово-конфетной была блестящая одежка девочки, казалось, она даже на вкус, как лимонная тягучая подушечка.

Дверь закрылась, и Бегемотик стартовал с молодецким ревом.

— Давайте все познакомимся! — сказала тетя Валя. — Это Матильда Юрьевна и Анечка.

Гостьи синхронно кивнули головами.

— А это моя семья: мама Серафима Никитична, отец Александр Иванович, муж Анатолий, сын Миша и племянник Сережа.

Все прозвучало чинно и, как любила говорить баба Сима, «будто в приличном доме».

— Очень, очень приятно, — сиял дед Шаня. — Меня можно без отчества, просто Александр. А хотите — Сашей или Шурой зовите. Можно Шаней, как домашние.

— Шаня! Какая прелесть! Правда, Анюта? — звонко отозвалась Матильда Юрьевна. — Тогда и меня без отчества. Просто Мулей. Нечего нас в старики записывать!

— Мулечка! — повернулся к ней дед. — Мулечка! Вы украсили наше авто!

Баба Сима чуть заметно фыркнула и села так, чтобы заслонить спиной гостью от деда Шани:

— А вот меня, будь-любезны, по имени и по отчеству.

Дед недобро зыркнул на нее и вытянул шею, чтобы видеть на заднем сиденье гостью.

У Мулечки было аккуратное, почти детское личико, острый подбородок, трогательный вздернутый носик и восторженное выражение нарисованных дугой черных бровей. Слово «бабулечка», с которым обращалась к ней внучка, никак не вписывалось в ее образ и не хотело укладываться в Сережиной голове. Оказывается, бабушки бывают и такие — элегантные, в шляпке и розовых сапогах.

Дед Шаня поминутно поворачивался, выглядывал из-за бабы Симы и пытался вести с Мулечкой светскую беседу. Гостья отвечала охотно, с колокольчиком в голосе, пока дед не оседлал любимейшую тему: грибы. Тут вставить слово уже не мог никто, и Мулечка постепенно скисла, хотя из вежливости и кивала чуть ли не на каждое слово, но Сережа приметил, как безучастно стало выражение ее лица и как она, сложив накрашенные губки в тонкую ниточку, пытается незаметно зевнуть.

— …А вот ложные опята, сволота такая, маскируются, как фашист под Брянском, — разглагольствовал, размахивая руками, дед Шаня, уже не особо следя за выраженьями. Баба Сима, заметив в зеркале заднего вида, как поскучнело лицо спутницы, с ухмылкой отодвинулась к окну, предоставив той полный доступ к ораторствующему деду и зная наперед, что муку эту терпеть под силу было не каждой фифе в розовой шляпке.

Сережа начал втихаря рассматривать глазастую девочку. Она была какая-то волшебная в своем желтом плащике, с очаровательными пружинками темнорыжих волос, торчащих из-под берета, и россыпью медных веснушек на загорелых щеках. Анечка казалась серьезной — во всяком случае, серьезней, чем ее бабушка, — и Сережа поймал себя на мысли, что надо с ней, наверное, для приличия поговорить, а вот о чем, он понятия не имеет.

— А ты в каком классе? — начал он.

Девочка оторвалась от созерцания мелькавших за окном деревьев и посмотрела на Сережу глазами лемура.

— Во второй перешла.

— Я тоже! — радостно выкрикнул он.

Анечка зачем-то удивленно пожала плечами и сняла берет. В ее кудряшках оказалось, наверное, штук десять маленьких белых пластмассовых заколок, будто это не голова, а клумба с маргаритками. Сережа с горечью ощущал рядом с ней всю комичность собственного «грибного» гардероба: и старую рубашку, из которой, точно палки, торчали выросшие руки, и штаны, заправленные в носки, и злился на бабу Симу, заставившую его все это надеть.

Анечка придвинулась ближе, и внутри у Сережи разлилось что-то горячее, будто пролили кипяченое молоко.

— Смотри, у меня переводная картинка на руке! — она показала размытую сине-малиновую бабочку на тыльной стороне ладони.

— Здорово! — пролепетал он.

Мишка повернулся к ним и хмыкнул почти синхронно с бабушкой — правда, у нее это относилось исключительно к дедовой болтовне.

— А откуда у вас с бабушкой такие красивые сапоги? — спросил Сережа, не зная, как продолжить разговор.

— Как откуда? Из магазина! — надменно произнесла Анечка.

Сережа хотел было сказать что-то галантное, но такое откровенное вранье его возмутило.

— Что ты врешь! Не продается такое в магазинах!

— И вовсе я не вру! — надула губки Анечка. — Мы на каникулах в ГДР жили. Там какие хочешь резиновые сапоги, всех цветов!

— А жвачка у тебя есть? — обернулся к ней Мишка. — Миша, как тебе не стыдно! — шикнула на сына тетя Валя.

— Нет у меня жвачки. Бабуля говорит, что некрасиво жевать, как коровы.

Мулечка, услышав «бабуля», с радостью отвлеклась от дедовой грибной лекции и, достав из корзинки яблоки, принялась всех угощать.

— Но мы все равно жвачку покупаем, — продолжала Анечка. — Из-за вкладышей. Я с Микки-Маусом меняю, у меня их много. У тебя есть Лелек и Болек? Только на голубом фоне?

«А она воображуля», — с досадой подумал Сережа.

Дед Шаня тем временем, повысив голос тона на два, чтобы всем его было слышно, рассказывал про то, как надо срезать гриб, чтобы не повредить грибницу. — Чего молчишь? — дернула Анечка за рукав.

Сереже совсем не хотелось говорить о вкаладышах, которых у него и было-то полторы штуки — целая с «Ну, погоди» и половинка с Чебурашкой — точнее, одно левое Чебурашкино ухо и надпись, и то не вся, — и он решил сменить тему беседы.

— У твоей бабушки зыкинская шляпка.

Мулечка снова была рада отвлечься от моховиков и маслят.

— Да, молодой человек! Это моя любимая! — Она почесала наманикюренным ногтем тряпичную сирень на тулье. — Я называю ее «шляпка-волнушка». — Но у волнушки края загнуты вниз! — сказал Сережа.

Мулечка засмеялась, забавно положив язычок между зубами, как Мишкина морская свинка Зулька. — «Волнушка», мой хороший, не потому что гриб, а потому что мужчины волнуются, когда я ее надеваю! Баба Сима повернулась, ехидно скосив на гостью глаза, и скучающим голосом протянула:

— А, действительно, Сергунь, на волнушку похожа, такая же розовая. Молодец, выучил-таки грибы, весь в деда.

Мулечка перестала улыбаться и надвинула «волнушку» чуть набок, отгораживаясь от недоброго глаза бабы Симы.

— Девочки, не пререкайтесь! — прогремел дед Шаня. — А вы, Мулечка, мне какую-то актрису напоминаете, из кино.

— Ну, вряд ли вы этот фильм смотрели, — оживилась гостья. — Я там в эпизоде… Но со словами. И давно это было. Совместная с болгарами лента.

— Так я прав? Вы — актриса?

— Тридцать лет в рижской оперетте, — Мулечка снова поправила шляпку.

Дед Шаня нарочито ойкнул и захлопал в ладоши. — И спеть нам можете? А то у нас в авто музычки-то нет.

— Ну, спеть… — изобразила смущение Мулечка. — Я вообще-то не распевалась сегодня…

— Ты про валуй, про валуй-то еще не рассказывал, — ехидно вставила баба Сима.

И дед Шаня снова завел свою шарманку, будто кто-то одним щелчком переключил тумблер у него в голове:

— Значицца… Валуй кольчатый. Ножка у него полая внутрях, а шляпка слизкая такая. И пластинки, пластинки под шлямпомпэ… Запах бывает не ах. Но ежели отмочить негодяя часа три…

Мулечка тяжело вздохнула и снова погрустнела.

— А ты грибы собирать умеешь? — спросил Сережа Анечку.

— Только благородные. Белые и красные. Мы солонухи не берем. И подберезовики редко.

— Как же солонухи не брать? — удивился Сережа. — Мы вон ведра взяли для них. Знаешь, какие они вкусные, когда засолить! Грузди особенно.

— Ты прям как твой дедушка, — хмыкнула Анечка и в солидарность с Мулечкой отвернулась к окну, натянув на личико унылую гримаску.

Когда дед Шаня перечислил почти все грибы, какие знал, и перешел на партизанские воспоминания, Бегемотик наконец вырулил с шоссе на кривоватую проселочную дорогу, потрясся на ней еще минут пятнадцать и остановился, съехав на траву и уткнувшись лобными буквами VW в куст дикой малины. — Ну все! Станция «Вылезайка»! — радостно заявил дядя Толя.

Баба Сима, растирая поясницу, вышла из машины и взяла руководство грибным походом в свои руки. Живо были распределены корзины и ведра, всем без исключения «через-не-хочу» нахлобучены кепки и панамы и прочитана заготовленная агитка о недремлющем «нежрамшем» большеротом клеще. Из кармана синего пальто бабушка вытащила пузырек с одеколоном «Гвоздика» и обрызгала пахучим парфюмом с головы до пят всех, даже Жульку. Это, как она говорила, вместо дуста, верное средство от насекомышей, потому что соседка Клавдия Гурьевна так сказала.

— Ты про Лесовика знаешь? — спросил Анечку Сережа.

— А кто это? — Она удивленно взглянула на него и от любопытства открыла рот.

— Дед такой. На пне сидит.

Сережа шепотом рассказал все, что было ему известно. И про то, что Лесовик детей ворует, и про его фуражку с козырьком, и что заговаривать с ним никак нельзя. Анечка слушала внимательно, а под конец рассказа махнула рукой.