Александр Цыпкин – Необыкновенное обыкновенное чудо (страница 18)

Зимой поток иссякал, становился поспокойнее, ближе к сезону же набирал мощи и вдруг взрывался – всю ночь до утра, бывало, минуточки поспать не удавалось, звонки наслаивались один на другой, рвались внутрь ее маленького кабинетика страстями – и не важно, какими: по проигранным деньгам, убежавшей проститутке или разбитому носу товарища.

По утром, выкурив напоследок неимоверно горькую сигарету деревянными губами, Нуца собирала сумку и уходила спать – она даже мысленно не называла то место домом.

Впрочем, там все было по-прежнему, только росли племянники и старела мать, отец менялся, но как-то вне возраста: перестал пить, например, и ругаться с братьями.

Сестра же была старее всех.

До Нуци доходили слухи – хотела она того или нет, но скорее хотела, конечно: что мальчик очень плохо живет с женой, что из дома постоянно слышна ругань, что он часто выходит вечером, с треском захлопывая за собой дверь, и не возвращается сутками.

Она не понимала, радует это ее или нет, пока в один прекрасный день на телефоне не нарисовался старый, знакомый номер, живший в ее памяти как цельная картинка, а не длинное число. Она не брала довольно долго, и удивленно прислушивалась к сердцебиению, пока водитель не свистнул ей – эй, чего, Нуца, лыбишься, узнала чего?

Прежняя Нуца не одобрила бы вообще ничего из происходящего: ни такого фамильярного обращения, ни радости от звонка женатого предателя, ни скрытности. Однако сейчас вылупилась другая Нуца, и она ответила на следующий день, когда звонки переведенного в виброрежим телефона стали напоминать конвульсии бешеного зверя.

Мальчик сразу сказал ей то, что она себе воображала два года: я ее ненавижу, люблю только тебя, давай встретимся.

Они встретились перед ее сменой, в сумерках, недалеко от строящегося отеля, влепились друг в друга в пустом недостроенном номере с балконом, Нуца отдалась ему стоя, царапаясь голым задом о бетонную стену, и словно у нее из головы вылетела пробка, а мозг вынесли на морской берег и его обдуло со всех боков ветром, и стало все ясно и просто: ей плевать на все, на всех, только бы быть с ним, и никому ничего она не должна говорить.

Вскоре он развелся с женой – вернее, она сама собрала вещи и ушла, за ней попозли слухи, что между супругами не было никакой интимной связи. Ну что ж, чужого брать не надо, прошептала Нуца, она теперь исхудала и почернела лицом – мальчик снял квартирку, крошечную, темную, но там были матрас и вода, а больше ей не надо было ничего.

Дома ее теперь не видели – она отлично обеспечила себе алиби многолетней службой, каждый день до работы приходила в квартиру часом раньше, мальчик был уже там, они начинали от дверей, и не отрывались друг от друга, как две кобры, и ее поражало до глубины души, какие чувства он в ней вызывает – одновременно нежность, ярость, покорность и смех.

Сколько лет потеряно – нет, этого она не думала, потому что никто другой бы ей не подошел. Значит, она все-таки ждала не зря. Внезапно из нее вывалилась удивительная грозная женщина – томная, ленивая, насмешливая, властная, ничего подобного она в себе не подозревала.

Мальчик сходил с ума – довольно простой и робкий, послушный сын своей матери, он стал способен довести женщину три раза до полуобморока – он не ошибался: она покрывалась испариной, а это не сыграешь. Он залезал пальцами, губами, языком всюду, исследуя ее, как новую землю, пил ее, как воду, нырял с нее, катался по ней, укрывался ею, выкручивал ее, бросал ее и ложился сверху, и все было мало, мало.

Когда время подходило, Нуца вставала, быстро мылась, одевалась и исчезала в дверях, работала ночь, утром возвращалась в квартиру, будила мальчика, раздевалась при ярком свете сквозь жалюзи, шла к нему и ложилась рядом, раскинувшись.

Как-то он завел разговор о том, что его мать даже слышать о ней не хочет, она прервала его:

– Давай будем вместе до тех пор, пока не надоест.

Он ничего не ответил, но было заметно, что выдохнул с облегчением.

Нуце в самом деле было абсолютно все равно, что дальше: запах его кожи делала с ней такое, что думать стало незачем.

Пока в одно утро ее не стошнило прямо на работе.

– Ты много куришь, – сурово крикнул водитель и отобрал пачку.

– Кажется, я залетела, – сообщила Нуца мальчику.

Следующие два месяца прошли в таком напряжении, что Нуца вовсе перестала есть: и тем не менее полнела.

– А если оставлю ребенка? – спрашивала она мальчика полушутя.

– Ты что, – пугался он. – Это же такой скандал, подумай сама. Твои братья убьют нас обоих.

– Меня не тронут, – подшучивала и пугала его Нуца. Ей было все равно, что он маленький трусишка. Ее чувственность развернулась окончательно: беременность открыла последние, самые потаенные уголки, выпустила всех зверей отовсюду, стыд отвалился, как сухая корочка с разбитой коленки, и жадная самка поглощала обезволенного мальчика.

– Ты думаешь, я шлюха? – спросила она как-то после рассуждений об аборте.

– Да, – сказал он без тени смущения и посмотрел ей в глаза. Она твердо посмотрела в ответ, повторила – ты прав, я шлюха, и ее обдало жаром – это оказалось несмертельно.

И тем не менее нужно было что-то решать. Оставлять ребенка мальчик не хотел – а на что мы будем жить, где, ты же одна зарабатываешь, и они засобирались в столицу, Нуце пришлось открыть тайну самой лояльной родственнице, и тут случился выкидыш.

Никогда за всю жизнь ей не было так плохо.

Мальчик жалел ее, помогал, сидел с ней все время, Нуца плыла в мыльном пузыре, не осознавая происходящее, и с нее слетала последняя спесь, самая последняя, то, что она считала достоинством, честью, гордостью – не было силы, которая убила бы в ней нужду в этом человеке.

Даже если он сам от нее отказался, да и сейчас только пользовался, а ей все равно – значит, она совсем не тот человек, каким себя считала. Это узнавание себя было едва ли не интереснее всего остального – словами она этого выразить не могла, но много думала и перебирала ощущения: получалось, она до сих пор вовсе не жила, а начала только сейчас.

Родственница из столицы тревожилась насчет полного очищения матки и требовала идти к врачу, но Нуца махнула рукой – с одной стороны, они оба с мальчиком испытывали огромное облегчение от того, что все само собой разрешилось, а с другой – ей впервые пришло в голову, что родить ребенка будет не так-то просто, и эта нежеланная, напугавшая и тяготившая ее беременность может не повториться и стать единственной, о которой она еще горько пожалеет.

Вскоре одна из младших кузин вышла замуж – за простого парня, очень простого, но так трогательно преданного своей невесте, и Нуца впервые не разозлилась и не позавидовала, а по-настоящему порадовалась тому, что вот – есть еще счастливые ЛЮДИ.

– Смотри там, не строй глазки без меня никому, – полушутя сказал мальчик Нуце, она от слабости только глянула – и по пути подвернула ногу, что оказалось очень кстати – не надо будет танцевать.

По традиции, вся родня приволокла на свадьбу своих детей разного возраста, их усадили за отдельный стол – тут тебе рядом и огромная девица Индиры, и ползучие младенцы, они путались под ногами, мешали танцевать, падали и ревели, было жарко и суматошно, как всегда, и тут Индира вышла танцевать с сыном.

Они были похожи, как близнецы – оба высокие, длинноногие, с руками-крыльями, раскинули и поплыли, и у всех вокруг перехватило дыхание – ведь как ее все осуждали: безмозглая курица, побежала замуж, никого не спросясь, и валялась в лужах, и бегала за машиной по грязи, и выслеживала его у проституток, и ходила на свидания по тюрьмам, и почти никто не понимал, почему она не уйдет оттуда, детей бы ей отдали, ушла бы в дедовский дом, он еще крепкий старик и свое потомство прикроет, если надо. И про сына шептались – не будет с него толку, от такого отца вырастет его копия, да он уже зыркает глазом как тот, нет и нет – бедная Индира, зря она все сделала.

И тот самый сын теперь стоял напротив матери, красивый, как бог. И танцевал мастерски, бережно обходя свою молодую мать, и стал хорошим сыном, а не тем, кем ему прочили стать.

Нуца смотрела на этот танец и понимала замысел небес – пока умные надумали строить мост, дурочка побежала через реку и всех обогнала, а остальное – не нам судить.

– Мне бы маленькую свою квартирку, и я бы родила, – вдруг сказала Нуца громко, и женщины вокруг, вчерашние девочки, задумались и покивали, все знали, что она снова с тем мальчиком, но этого как будто не было, захочет – сама решит сказать.

Нуца курила и смотрела на праздник, которого никогда не было для нее.

Рядом с ней не было ее мальчика, им пока нельзя показываться на людях.

Но вот же и Индира без мужа пришла, и Лела, и Зейнаб, и сколько женщин – и никто не горюет! Нуца почувствовала, что ее приняли в стаю.

Теперь она такая же, как они.

Но только надо родить ребенка.

Обязательно, и пусть мальчик сбежит.

Это уже будет нестрашно.

Поймать стрекозу

Каринэ Арутюнова

Все чаще я хочу туда. В этот черно-белый, – уже сегодня черно-белый мир, ограниченный старыми снимками и моей памятью.

Это я, ведь это же я смотрю так доверчиво в объектив, и это я иду по улице Перова в коротком голубом пальто и вязаной шапочке «лебединая верность», – именно так окрестили ее домашние, – что сказать, в этом экстравагантном головном уборе я казалась себе существом загадочным. Долго стояла перед зеркалом, поворачивая голову так и этак.