Александр Цыпкин – Необыкновенное обыкновенное чудо. О любви (страница 22)

…Не узнал меня, не узнал… Неужели я стала такой неузнаваемой?

Он наклонился в проход, начал что-то высматривать в ребристом рисунке ковролиновой дорожки, пока об его голову не споткнулся очередной запоздалый путешественник.

– Черт! Линза выскочила, – произнес он с досадой, и я отметила, что тембр голоса у него прежний.

Интересно, изменился ли мой? Возможно, ведь, кажется, после нашего расставания я попыталась поменять все, что только могла. Новая жизнь – и все новое.

Десять лет… Целая эпоха!

…Мы любили бродить по городу, и, если было холодно, он клал мою руку в карман своего пальто, а его рука, такая теплая, перебирала пальцы, согревала. Я всегда надевала лишь одну перчатку, во второй не было надобности. Он глядел на меня иначе, чем все другие когда-либо влюбленные в меня мужчины. Под его взглядом я пила – нет, не любовный напиток, боже, как пошло это звучит! – пила саму жизнь и изнывала от засухи, когда мы расставались хотя бы на день.

На расстоянии я чувствовала его острее. Считала удары сердца до встречи и умирала на каждый такт обратного отсчета. Зная эту мою «особенность», он старался приходить раньше.

Мне казалось, что если я выскажу свою любовь вслух, то рухнет созданный мною дом, в котором жили наши души: там солнечные вымытые окна, и маленькие белые цветы на подоконнике, и ходики тикают в такт пульсу.

Я так никогда и не сказала ему, как сильно люблю его.

Как давно это было! Два моих мужа назад. Или – нет, не десять лет, – десять минут назад, как будто он отошел за сигаретами в ближайший киоск и вот вернулся…

– Домой летите или из дома? – Улыбнувшись, он повернулся ко мне вполоборота.

– Домой. – Я старалась придать голосу безразличие.

– Я тоже… Почти полгода не был Петербурге. В гостях, конечно, хорошо, но дома лучше, так ведь?

Банально. Завязать разговор ты мог и оригинальнее, ты же писатель, Никита Боев!

– Вас встречают? – Он чуть наклонился ко мне. Знакомый запах одеколона, знакомые жесты.

– Да, – соврала я.

Я догадалась, что сидит он ко мне той стороной лица, где глаз был без линзы, и видит меня лишь размыто, в общих чертах, если полностью не разворачивает ко мне весь корпус.

Я назвалась другим именем, и у меня теперь длинные волосы и иной стиль одежды. Но все равно! Как он мог не узнать меня? Как?!

Рубашка на нем всегда свежая, и эта дурацкая страсть к немодным серым пиджакам из материи, похожей на гобелен… вот и сейчас он сидит, почти сливаясь с обивкой самолетного кресла. Командирские часы – подарок деда. Еще ходят…

…Я никогда не понимала, почему мы не можем быть вместе. Ведь все предельно просто, решение на поверхности: не покидай любимую женщину, и будет тебе счастье. Куда уж проще! И незачем придумывать препятствия, которых нет. Боже, как искусственно было наше расставание, никто из друзей и верить не хотел, такая, мол, красивая пара!

Никита уже издал один роман, он шел к этому долго и мучительно: там были мы, зашифрованные под другими именами, и наши чувства, спрятанные под чувствами героев – взгляд с иного ракурса. Они, эти книжные чувства, получились гармоничные и предсказуемые, не такие, как у нас в то время, – бунтарские, яркие, бешеные, словно жили мы и любили последний отпущенный день. Как будто детонатор внутри нас уже сработал и оставались доли секунды до взрыва. Я подумала тогда, что, может, теплого и спокойного мира хочется ему больше всего.

Книга была принята хорошо, и Никита стал в какой-то мере модным писателем. Купался в лучах переменчивой славы, замыслил второй роман, «прорыв», как он говорил. Я гордилась и восхищалась им. Новая книга обязательно должна была получиться великолепной, ведь автор так талантлив. «Привыкай к роли музы», – любил шутить он.

…Самолет медленно выехал на взлетную полосу, тяжело развернулся, зародив в моей голове резонное сомнение: как такая махина может взлететь. Начал разбег, за окном мелькнули здание аэропорта, мокрый от дождя асфальт, оранжевые машины-заправщики, дремавшие в отдалении белые лайнеры с «люфтганзовскими» журавлями на хвостах… Как странно, кажется, эта гигантская птица перебирает жилистыми лапами часто-часто, где-то под брюхом, миг – и оттолкнулась, вспорхнула, и деревья, дома, техника за круглым толстым иллюминатором превратились в маленькие точки, и капли на стекле стали похожи на мелкий бисер, растянулись тонкими слезными дорожками наискосок…

Я осторожно разглядывала Никиту. Немного погрузнел, стал солиднее, сеточка мелких предательских морщин под глазами. Да нет, он все тот же, словно рассматриваю старый фотоальбом.

…Он научил меня любить свое тело, и осознавать, что желанна, и по новому слышать запахи, и купаться обнаженной ночью в озере, чего я не делала раньше никогда. И носить тонкие чулки на изысканном шелковом поясе, и танцевать аргентинское танго «по-взрослому» – с легким виртуозным касанием икр друг друга, приходя в блаженный восторг от этой едва уловимой ласки. И еще понимать книги, которые до него не понимала. Он был для меня всем, и я не представляла себе дня, когда «мы» распадется на два «я». Теперь же, глядя на чужого мне человека, сидящего в соседнем кресле, я не могла вспомнить, ЧТО так сводило меня с ума.

Мы завели неизбежную в дороге, ни к чему не обязывающую беседу. Точнее, говорил он, я умело уклонялась от личных вопросов. Как у меня жизнь? Да все хорошо, просто отлично. Он же готов был долго рассказывать о себе, пока не остановлю, предупредил, что если надоест, я могу прямо так и сказать. Я слушала, боясь обнаружить свой неподдельный интерес. Жизнь его слагалась из эпизодов, счастливых и не очень. Был женат, сын растет в Германии, все, в общем-то, славно. По роду занятий – писатель. Он сделал паузу, взглянул на меня: произвел ли впечатление. Интересно, раньше он говорил «литератор», будто бы слово «писатель» как-то задевало его, выставляло перед собеседником хвастуном. Видимо, теперь концепция изменилась. Я задала пару вопросов о жене и сразу поняла, кто был прообразом героини самой скандальной его книги, вышедшей пару лет назад. Милая Вера, зачем он убил тебя в последней главе?

Стюардесса подала нам напитки, вручила по пластиковой коробочке с невкусной едой. Что с тобой, Никита? Ты даже не отвесил ей комплимент, не задержал взгляд на ее плоском животе и обтянутых узкой синей юбкой бедрах, не одарил белозубой улыбкой. Неужели постарел? Сдал позиции?

Он увлеченно занялся поглощением пищи. Я с раздражением отметила, как неаккуратно он ест. Голоден? Отдала ему свою коробку, он долго благодарил, радовался, словно ребенок, сразу же открыл ее и начал разглядывать, точно новогодний подарок, будто не то же самое было и у него на откидном столике. Как можно есть эту резиновую булку? Еще раз спросил, встречают ли меня, и, получив мой утвердительный лживый ответ, тихо сказал, что, если вдруг не встретят, его такси будет счастливо сделать круг в сторону моего дома. Кетчуп выпрыгнул на спинку кресла впереди, как плевок хамелеона. Никита смутился, виновато пробубнил что-то и принялся оттирать обивку своей салфеткой, близоруко наклоняясь к размазанной кляксе.

Когда-то я считала его самым сексуальным мужчиной на земле.

…Он сообщил мне о расставании таким же мягким и сердечным голосом, каким говорил о красоте моих пальцев и изгиба губ. Каким рассказывал о том, что написал за день… Каким заказывал для меня мороженое в кафе… Я слушала его и не слышала. Мне казалось – это читка на радио какого-то текста с листа, без правильной мелодики и интонационного ударения. Это говорит не он, не мой Никита! И смотрел он на меня при этом так, как будто просил моей руки, и ответ решил бы его судьбу.

Впрочем, да, дальнейшая никитина жизнь во многом зависела от того, как мы расстанемся. Так он сказал мне. Ему надо уехать в какую-то тмутаракань, чтобы писать «роман всей его жизни».

Если я поеду с ним – книга умрет.

Я не хотела верить услышанному. С каких пор муза убивает творчество? Он взял мою руку, поцеловал каждый палец, жадно вдохнул запах моей ладони. Просил меня понять его, ведь всегда же понимала.

– Если мы не расстанемся, я ее не допишу. Ты просто источник другой энергии, моя любовь к тебе отнимает все силы. Все, понимаешь? На книгу не остается.

– Ты хочешь сказать, я тебя отвлекаю?

– В общем, да. – Он замялся. – Я должен побыть один. Месяцев пять-шесть. Через полгода я вернусь. – Он говорил то, что казалось мне бредом высшей пробы. Если человек любит, он всеми силами пытается быть рядом с любимой, это же на уровне инстинктов!

– Будь честен, скажи, что просто разлюбил.

– Да нет же, нет. Но я должен выбрать. Я выбираю книгу.

Он объяснил, что если я поеду с ним, это будет для него равносильно Bücherverbrennung – сжиганию книг – так это называлось в Германии в 1933-м году. Я сожгу книги в его голове.

Такого я в своей жизни не слышала. Я – разрушение. Я – Геббельс, подносящий факел к его светлому лбу, гротесковый монстр, хохочущий над страшной картинкой, – я вижу ее до сих пор, как в угарном бреду: черное пятно расползается по пожелтевшей странице, пожирая буквы, плавится, сворачивается в кокон бумага, точно умерший капустный лист, вспыхивает оранжевыми брызгами титул, корчится рисунок-иллюстрация на обложке: пляшет в безумии пепельная марионетка.