Александр Цыпкин – БеспринцЫпные чтения. Некоторые вещи нужно делать самому (страница 32)
Утром, проснувшись, она увидела своих детей, которые спали, свернувшись калачиком, в ее ногах. Двух ангелов, ради которых стоит жить.
Встала. Аккуратно перенесла детей в свои кроватки, нашла сумку, достала фляжку с водкой и без сожаления вылила остатки в раковину.
В окно заглядывало осеннее солнце. Уже не теплое, но, тем не менее, яркое и очень даже живое.
Свадебное платье
Битком забит шифоньер! Откуда столько вещей? Ведь надо-то не больше десяти вещей для жизни, а тут какой-то уцененный магазин. Именно уцененный, потому что сегодня эта красота никому не нужна. Ей, если честно, тоже. Но выбросить жалко. Ведь она из поколения, когда тяжело жили, когда каждое платье-кофту по очереди донашивали, когда новым сапогам как подарку Деда Мороза радовались. Ох, если бы это богатство её бабушка видела. Вот бы удивилась!
Зачем она так часто заглядывает в свой шкаф? Особенно в начале весны? Смотрит на вещи, что-то трогает, даже нюхает. Хорошо, что ее никто не видит. Ведь это же странно — прижимать к груди старые платья и нюхать там, где подмышки, где лучше всего сохранился запах. Тот самый, когда она была счастливой.
Вот это платье с мелкими розочками из штапеля, как говорила бабушка. Вначале берегла его, не носила. А потом мало стало. Родить троих детей и сделать несколько абортов — это для тела та еще нагрузка.
И оно защищается, обрастая жиром и отгораживая женщину как панцирем от лишних взглядов, намеков, предложений. Потому что не хочет тело новых мучений.
Ой, что это она о плохом вспомнила? Плохое, оно потом будет. А в этом платье она была звездой. Как выходила на сцену, как запевала русскую песню, — весь зал замирал. А она плечиками, плечиками и глазками-глазками. И пошла по кругу. И пошла. Не женщина — огонь!
А после концерта мужчины с цветами. Нет, не с розами, что на ее платье, — с простыми. У кого ромашки, у кого васильки. Все, что было в провинциальных палисадниках. Легкий неуловимый запах ее молодости. Вот так бы стояла и вспоминала целый день. Ту себя.
Но, если честно, не ради этого платья она открыла в очередной раз шифоньер. Её взгляд просто притягивает самое крайнее платье, которое она аккуратно завернула в большой черный мусорный мешок. Его тень беспокоит ее, но она старательно отводит глаза.
Но сегодня можно. Сегодня день ее свадьбы. И это ее свадебное платье, которое она хранит, не обращая внимания на ухмылки детей и уже подрастающей внучки.
Аккуратно достает его из шкафа. Поднимает край мешка. Отстегивает булавку, которую рука находит автоматически и…
Тяжёлый атласный подклад с гипюром падает ей в руки. Да, уже не кипенно-белый, как было раньше, а желтоватый и уставший, как опять сказала бы бабушка.
Гипюр. Ажурная вязь ниток. Волшебство, которое было недоступным во времена ее молодости. Доставала по блату, знакомству, через «завсклад и товаровед», как когда-то шутил Райкин. Эти три метра ткани дались ей унижением и последними деньгами, которые они заняли с будущим мужем у родственника, который был богатый и с презрением относился к тем, кто таким богатством не обладает. Но он-то был директором рынка. И этим все сказано. Спасибо все равно. Выручил. И ткань купили, и атлас на подкладку. Про атлас тоже отдельная история. Но платье получилось чудо. На ее точеную фигурку, да-да, у нее была именно такая! Платье с отрезом под грудь, увеличивающим ее природную красоту, и годе, то есть юбка, обтягивающая бедра и спадающая воланами вниз. Красота по тем временам неописуемая.
Аккуратно достает платье из мешка. Отряхивает. Идет в прихожую. Вывешивает поверх пальто и куртки. Вздыхает. Смотрит. Красота.
Неужели она могла это надеть? Была ТАКОЙ?
Если бы не это платье и фотография, что стоит на серванте, она бы не поверила, что оно принадлежит ей.
Она очень хорошо помнит день свадьбы. Она была на следующий день после защиты диплома. Все нищие, но свободные и счастливые. Новая жизнь!
У нее так сразу и диплом, и свадьба. Задохнуться можно от счастья!
Подходит. Гладит и расправляет невидимые складки платья. Вздыхает. Распределение.
Её сверстники знают, что это такое.
«Хотишь не хотишь», — так папа говорил, а отправляйся туда, куда Родина посылает.
Понятно, что поехали и долг родине отдали.
Но не про это сегодня ей хочется думать. Она достала платье, чтобы вспомнить того, кого любила. Очень. И на все была готова, чтобы быть просто рядом. Потому распределение — это такая мелочь.
Ажурная вязь гипюра. Ведет пальцем по рисунку. Завиток упирается в лучи, уходящие вверх, к новому повороту нити.
Сколько было этих поворотов? Жизненных испытаний, передряг, перемен, перестроек? Рисунков на ткани не хватит.
«Где родился, там и пригодился» — это учителя в школе говорили. Сегодня, когда она старше своих учителей, она может с ними не согласиться. Вон ее одноклассники уехали кто в Германию, кто в Израиль, один даже до Аргентины добрался — они точно так не думают. Да и она, если честно, тоже жалеет, что однажды не уехала. Просто побоялась. Что там не пригодится. Страх, он ведь с детства в ее семье живет. Потому что отец был в концлагере.
А ведь могла бы.
Пожелтевший атлас. Был когда-то такой яркий, солнечный, блестящий. Даже он потускнел. Что уже говорить про ее жизнь, которая не такая долговечная, как ткань. Она гладит скользкую поверхность. Кажется, что она куда-то смотрит. Но это кажется. Она глядит в себя. И в свою жизнь. Сегодня ровно 20 лет, как она вдова. Пожелтело платье, тускнеют воспоминания. Лишь шифоньер и ворох вещей в нем всё помнят.
Утыкается в подол гипюровой красоты и шепчет: «Леня, любила и люблю. Помню. И это платье всегда будет со мной. Всегда. К тебе я приду в нем. Обещаю».
Закрывается шифоньер. Пожилая женщина, шаркая растоптанными тапочками, идет на кухню. Старый рассохшийся шифоньер, поскрипев, затихает. Но еще долго в нем будут шептаться платья, которым напомнили, какими они были. Ведь о счастье помнит даже одежда.
Вовка Покровский
Ура!
Мы едем на каникулы.
В Крым.
Вместе с Вовкой.
У нас с ним места на вторых полках. Ехать четыре дня. Можно за это время подружиться, поссориться, влюбиться и снова поссориться.
Не успев попрощаться с родителями, мы уже взобрались на наши места. Быстро расстелили простыни, взбили подушки и приготовились к путешествию.
— Ты что больше всего любишь?
— Танцевать.
— А я выступать на сцене. Когда смотришь в зал и ничего не видишь, а сердце прямо выпрыгивает из груди.
— Здорово, мы с тобой одинаковые.
Вовка старше меня на целый год. Он закончил седьмой класс, а я только шестой. Мы едем в Крым к родственникам на целый месяц. Там будет много яблок, солнца и моря. Там будет здорово.
Открываем верхнее окошко. Ветер врывается в купе. Мы распахиваем рот, хватаем им воздух, нам смешно и весело. У нас каникулы. И у нас прекрасная компания.
Вовка классный.
Он такой симпатичный, белобрысый, веселый и отзывчивый. Он чувствует каждое мое желание, он готов соскочить с полки и быстро сбегать за горячей водой, если вдруг мне захотелось чая.
Он такой, такой — и мое сердце екает от восторга.
А пока мы лежим на верхней полке. Мы ловим ветер открытыми ртами и поем песни.
Те самые, которые мы орали в пионерском лагере.
«Гайдар шагает впереди».
Или «Набрали мы сосновых веток, зажгли в лесу костер».
Потом «Нравится мне Вовкина походка, нравятся мне Вовкины красивые глаза, нравится мне Вовкина улыбка, милый Вовка, я люблю тебя». Это уже пою я. Смущаюсь, краснею, но пою. Потому что Вовка мне уже нравится.
Ветер. Ветер.
Беззаботное детство рвется к нам в купе веселым ветром, который мы ловим открытыми ртами.
Вовка.
Вовка Покровский.
Я никогда не забуду этот поезд, вторую полку, ветер, рвущийся навстречу нашим разинутым ртам, и твою руку, которую ты положил сверху на мою ладонь.
Счастье.
Тетя Валя Покровская была красавицей.
Она всегда была в блузке с жабо, то есть с такими большими воланами на груди. Но самое главное. Каждый день у нее на голове были кудри. Не какие- то там мелкие и химические, а такие, как у артисток на фотографиях, которые продавали в киосках. Я лично обожала рассматривать эти открытки. Там были Татьяна Конюхова, Вия Артмане, Татьяна Самойлова, Анастасия и Марианна Вертинские, Марина Полбенцева. Я покупала эти открытки, если у меня появлялись случайные деньги. А дома я могла часами смотреть на этих неземных женщин, которые казались мне небожителями.
Вот такая прическа, как у этих артисток, была у тети Вали. Абсолютно русые волосы без всякой краски, ближе к современному блонду, и кудри. Крупные, аккуратные, одна к одной. Это была не прическа — это была мечта! Мне казалось, что так в жизни не бывает. Что такие локоны могут быть лишь на открытках с артистками. Но тетя Валя была живая и настоящая.
Она была машинисткой. Весело печатала на машинке документы и сыпала бесконечными шутками, которые я часто не понимала.
Для меня она была неземной красавицей.
Да, маловата ростом. Ну и что?