Александр Цеханович – Искатель, 2019 №4 (страница 28)

«Но нет, — думал несчастный, — может быть, есть еще спасение, может быть, можно обмануть как-нибудь сумасшедшего приятеля и отвлечь его больное воображение в другую сторону. Я не верю, чтобы он мог быть в преступной шайке здешних негодяев. Если это и так, то он только слепое орудие. Он так дружественно встретился со мною, это была такая честная, хорошая натура».

И мало-помалу на душе несчастного стало делаться спокойнее.

Теперь он старался отгадать, который час. Вдали где-то загремели котлами и металлическими тарелками. Стало быть, ровно двенадцать. Больным раздавали обед.

— Сторож! — крикнул он уже спокойным голосом.

Дверь отворилась.

То же скуластое лицо глядело на молодого врача уже не так строго, оно имело выражение смущенного недоумения.

— Что вам надо? — спросил он.

— Мне теперь лучше, голубчик, — отвечал Долянский, — позови ко мне доктора Болотова.

— Их тут нет-с, — совершенно уже изменяя тон, заговорил сторож, — они, должно быть, пошли к себе на квартиру.

— Так вот что, голубчик, развяжи меня.

— Не могу-с.

— Отчего?

— Господин доктур не приказали до их прихода развязывать…

Долянский в ужасе закрыл глаза, потом быстро открыл их и спросил с дрожью в голосе:

— А если он до завтра не придет, неужели мне так оставаться?

— Не могу знать-с, они должны прийти.

— Сходи тогда за ним… скажи, что мне стало лучше и я его прошу к себе…

Сторож, очевидно, колебался. Доктор Болотов отнюдь не приказал ему отлучаться от двери до его прихода, а этот другой доктор, который вдруг сошел с ума, говорит теперь совершенно здраво.

Может быть, и правда он тоже вдруг и выздоровел. Тогда, по соображениям парня, нужно пойти, потому что как-никак, а он все-таки тоже доктор и при случае может жестоко отомстить ему за это неповиновение.

— Хорошо-с, я сбегаю за ними, — отвечал он и, почесав затылок, медленным шагом направился по коридору.

Долянский слышал, как удалялись его тяжелые шаги и как смолкли наконец за поворотом.

Опять вокруг него воцарилась гробовая тишина, и опять ужас охватил его душу. Что, если Болотова нельзя будет уговорить выпустить его? Что, если ему действительно придется пробыть в таком положении сутки и более, а может быть, гораздо более, потому что тут все может быть. На минуту надежда у него блеснула на Кунца и Шнейдера, но, вспомнив слова сумасшедшего, он погрузился в еще большее отчаяние, тем более что рядом со всеми этими соображениями ему пришло на ум, что вмешательство его в дело графини Радищевой, рассказанное Болотовым, само по себе уже может послужить его гибелью.

— Так вот, — прошептал он, — какую роль играет тут Болотов, вот на какие дела направляют его врачебную деятельность!..

И опять несчастный со стоном забил головой по подушке. Положение его действительно было ужасно в ту минуту, когда это страшное соображение воплотилось перед ним в истину.

Вдруг где-то далеко раздались поспешные шаги.

Долянский замер. Шли, очевидно, четверо. Это он узнал по топоту ног.

И действительно, через несколько минут дверь его камеры отворилась, и на пороге ее показались Шнейдер, Кунц, Болотов и сторож. При виде первых двоих Долянский чуть не вскрикнул от К ужаса. То, чего он опасался, свершилось.

Болотов рассказал все Шнейдеру. Впрочем, он и должен был донести ему обо всем случившемся, как главному врачу.

Жутко стало на душе у несчастного, когда он заметил, каким взглядом обменялись между собой Кунц и Шнейдер.

В нем он прочел свой приговор.

Лицо Болотова было озабочено и дышало дружественным состраданием.

Он опять подошел к нему, пощупал запястье и тихо спросил:

— Ну что, как тебе?

— Ничего, теперь мне лучше! — ответил Долянский.

Лицо Болотова озарилось радостью.

— Ну вот и прекрасно! Теперь тебя можно будет развязать… Слушай, я и не знал, брат, что с тобой бывают подобные припадки… Раньше часто они повторялись?

— В первый раз только… — дрожа всем телом, отвечал мнимобольной.

Кунц подошел и тоже прикоснулся к запястью. Шнейдер, угрюмо сдвинув брови, фиксировал несчастного своими адскими глазами.

— Нет! Его развязать еще нельзя! — сказал Кунц. — Припадок может повториться…

И вдруг, в то время когда Болотов не глядел на него, улыбнулся в самые глаза Долянского такой многозначительной улыбкой, от смысла которой дикий вопль вырвался из груди несчастного.

— Вот! Вот! — сказал он, поворачиваясь к Болотову и Шнейдеру. — Вот! Я так и думал… Припадок начинается…

И припадок действительно начался.

— Злодеи! — вне себя закричал Долянский. — Что вы делаете?! Ведь я не сумасшедший…

Он хотел еще прибавить что-то, но вдруг замолк и закрыл глаза. Ему на голову положили компресс.

— Вы успокойтесь! Эта частная лечебница для сумасшедших близка к тому, чтобы ее закрыли. О ней уж порядочно ходит разных толков в публике… Надо только немножко выждать… Теперь вас скоро развяжут, и я, как искренний друг ваш, советую вам быть как можно тише.

Все это быстро говорил полуседой старик фельдшер, нагибаясь над койкой Долянского и делая вид, что разглядывает, крепки ли ремни, стягивающие руки несчастного.

— Да правда ли это?

— Так говорят. Говорят еще, что на той неделе сюда прибудет какой-то чиновник из Петербурга.

Долянский тяжело вздохнул; шестичасовое с лишком пребывание его в ремнях окончательно убило всю его энергию и повергло в то апатичное состояние, которое знакомо только людям, примирившимся с фактом своей неизбежной гибели.

— Мужайтесь же! Бог поможет вам… Прощайте! — заключил фельдшер. — Ночью я еще зайду к вам согласно инструкции начальства. Проклятый жид, — он говорил о Кунце, — воображает, что я один из вернейших его агентов, но он жестоко ошибается… Довольно было всего! Пора вспомнить Бога. Прощайте, ночью я зайду.

И фельдшер вышел.

Это был тот самый Савельев, о котором мы уже упоминали, он служил в этом сумасшедшем доме почти с самого дня его основания.

Что произошло между ним и Кунцем, точно сказать нельзя, но в настоящую минуту этот человек, движимый, вероятно, местью, собирался искупить свои старые грехи, которых было так много на его душе, еще недавно косневшей в разврате.

Была глухая ночь. Лампы в длинном коридоре чуть мерцали, убегая вдаль бесконечной цепью огоньков.

Кругом было тихо как в могиле.

Вдоль стены пробирались два человека: один был сухощавый, годы которого определить было очень трудно, другой был фельдшер Савельев. Оба шли тихо, почти крадучись.

Вот они остановились около одной из многочисленных дверей с решетчатыми форточками, Савельев, так же крадучись, прошел дальше, а «сухощавый» отворил дверь всунутым в его руку ключом и вошел в камеру.

Задремавший было Долянский дико вскинул на него испуганные глаза. Перед ним стоял совершенно незнакомый ему субъект. Испитое лицо его и немного косые глаза не внушали к нему симпатий.

Но вот этот человек осторожно наклонился, вынул нож и стал ловко перерезать ремни.

Будучи уже освобожден, Долянский продолжал лежать неподвижно, предполагая, что все совершившееся с ним есть сон.

Но вот человек стал оттирать его опухшие руки и ноги и прошептал:

— Не имеете ли вы силы встать? Помните при этом, что если вы не подниметесь, то вы пропали.

Теперь Долянский понял, что это все с ним творится в действительности, и, к удивлению таинственного освободителя своего, быстро вскочил на ноги.

— Скажите, кто вы? От кого? — спросил он.

Но незнакомец, приложив палец к губам, указал кивком на дверь: — Потом узнаете все. Ступайте так, как есть, в белье, там вы найдете одежду.