Александр Цеханович – Искатель, 2019 №4 (страница 25)

Посетитель этого мрачного дома был Андрей Павлович Долянский. Ему всего двадцать семь лет, и только год тому назад он сделался врачом.

За таинственно распахнувшейся чугунной дверью его взорам представился громадный вестибюль, походящий размерами скорее на залу, в глубине которого виднелась широкая лестница, тотчас же распадающаяся на две стороны. Свет падал только сверху в небольшие квадратные окна, отчего царил полумрак. На деревянной вешалке было несколько пальто и шляп. Кругом — ни звука!

Старик швейцар хриплым, старческим голосом спросил вошедшего о цели посещения и, получив в ответ, что он врач, заступающий на место недавно переведенного отсюда, снял пальто и больше уже не спросил ни слова. Он сел тут же на табурет, опустил свои лысую голову и словно застыл. На вопрос Долянского: «Как пройти к главному доктору?» — он молча указал на дверь налево, где действительно значилось на медной доске: «Главный доктор Карл Федорович Шнейдер».

— Он дома? — спросил молодой врач. Старик молча кивнул.

Подходя к дверям квартиры главного доктора, Долянский несколько раз не без любопытства оглянулся на странного старика, напоминающего автоматическую фигуру.

Едва он дернул за ручку звонка, как тут же около двери трепыхнулось что-то тяжелое, потом ударилось об ручку — и дверь распахнулась. Долянский инстинктивно отскочил назад. Перед ним на задних лапах стоял громадный водолаз. Потом он опустился на все четыре лапы и, повернувшись к нему хвостом, два раза громко пролаял, оглядываясь на посетителя и не пуская его ни на шаг далее.

На этот призыв вышла молодая женщина, довольно странной наружности, она была одета очень пестро; в чудные косы ее вплетались ленты, черные как ночь глаза метали искры и смотрели далеко не дружелюбно. На вид ей было лет двадцать пять.

Она оттолкнула ногой собаку и странно спросила:

— Вы кто такой?!!

Но в это время поспешными шагами вышел высокий, сухощавый господин с понурой головой и сразу обращающими на себя внимание глазами. Казалось, эти глаза раньше его вошли в переднюю. Это были действительно одни из ужаснейших глаз на свете. Перед их взглядом каждый другой взгляд тотчас же опускался; сам обладатель их, вероятно, прекрасно знал действие их и потому старательно щурил, а временами закрывал даже совсем.

Это был сам Карл Федорович Шнейдер. Увидев его, и женщина и собака пришли в замешательство: первая, бормоча что-то, отошла, а вторая, поджав хвост, полезла под высокий деревянный диван, стоящий тут же, в передней.

— Что вам угодно? — сдержанным грудным голосом спросил внушительно директор.

Долянский рекомендовался.

— Пожалуйте сюда! — монотонно пригласил Шнейдер.

Долянский вошел за ним в какую-то боковую дверь и очутился в странной комнате. Обои были совершенно черного цвета; черный клеенчатый диван занимал значительную часть ее; такие же несколько кресел и стол, обтянутый черной же клеенкой, составляли все ее убранство. На столе ничего не лежало и не стояло. Комната имела совершенно нежилой вид и слабо освещалась стрельчатым окном, по ту сторону украшенным солидной решеткой.

Пахло затхлостью и сыростью.

— Прошу садиться! — монотонно сказал угрюмый хозяин, а когда Долянский опустился на кресло, сел сам и вдруг во всю ширину раскрыл свои страшные глаза.

Невольная дрожь охватила молодого врача и мурашками пробежала по спине.

— Я вас попрошу, — уже густым и громким басом начал директор, — тотчас же отправиться в контору… и там явиться моему помощнику, Иосифу Вальтеровичу Кунцу! Вы с ним сделаете приблизительный осмотр заведения, после чего попрошу вас опять зайти ко мне..

После этого Шнейдер порывисто встал; встал и Долянский.

— Вы не знаете еще, где контора?

— Нет.

— Манекен вам покажет… швейцар… старик, который сидит у двери.

И, провожая нового психиатра, директор крикнул, высунув голову в щель приотворенной двери:

— Манекен! Проводи доктора в контору.

Старик вскочил как ужаленный и, тяжело ступая, подбежал к Долянскому.

— Пожалуйте! — торопливо заговорил он. — Пожалуйте за мной, направо… Сюда, в коридор.

Направо из вестибюля действительно виднелся длинный полутемный коридор. Только в самом конце брезжило окно, и на всем протяжении не было ни одной двери.

Манекен, как-то неестественно согнувшись и болтая руками с таким видом, как будто он собирался броситься на четвереньки, пошел вперед. Тяжелые, мерные шаги его наполняли коридор странным шумом.

В самом конце у окна, выходящего во внутренний сад, направо оказалась большая дверь с надписью на зеленой доске: «Контора и к приемный покой». Широко распахнув эту дверь, Манекен заковылял назад, а Долянский очутился в просторной комнате, заставленной клеенчатыми диванами и креслами. Налево была другая дверь с надписью: «Контора», а направо — «Кабинет старшего врача». Очутившись один, в совершенно пустой комнате, Долянский затруднился было, куда направиться, но, прочтя надписи, отворил дверь кабинета врача, за которой слышался говор нескольких голосов. Это была несколько меньшая комната с громадным письменным столом у окна, украшенным наглухо вделанной чернильницей и воткнутым в нее пером. Кроме двух пепельниц, на этом столе, как и в приемной директора, ничего не было.

На диванах и креслах, тоже массивных и обитых клеенкой, в разных позах сидело человек семь. Это были врачи, собравшиеся поболтать до обхода. Двое — были старики; один длинный, худой как жердь, с мутными серыми глазами, другой лысый, толстенький, с массивнейшей золотой цепью на выпуклом животе. Остальные пятеро имели хотя не старые, но очень угрюмые физиономии.

За письменным столом, перекинув коротенькую ножку через подлокотник кресла, сидел худенький человек восточного типа, с глазами, напоминающими коринки[4], вставленные в голову булочного жаворонка; непомерно длинный, острый нос дополнял это сходство, а редкая всклокоченная растительность на голове походила на перья. Это был Иосиф Вальтерович Кунц.

При появлении Доля некого все удивленно смолкли, а он вскочил с кресла и быстро подошел к молодому врачу с таким видом, будто хотел преградить ему дорогу в глубь комнаты.

— Что вам угодно?.. Что прикажете?.. — закартавил он, беспокойно мигая черными глазками.

Долянский рекомендовался.

— A-а! Очень приятно!.. Очень приятно… садитесь… Господа, наш новый коллега!.. Садитесь, пожалуйста… Вы уже были у Карла Федоровича?

— Ага!.. Были!.. — продолжал он, не дав Долянскому ответить. — Хорошо-с… Садитесь, пожалуйста!..

Долянский давно уже сидел и потому не без удивления окинул глазами эту странную, тревожную фигурку.

— Долянский, здравствуйте! — сказал кто-то из глубины комнаты. Молодой врач быстро оглянулся, пригляделся и вскочил, радостно протягивая руки:

— Болотов?! Ты?! Какими судьбами?!

— Именно «судьбами», — ответил лохматоголовый гигант в очках и сильно ношенном костюме.

На это возражение несколько человек засмеялись, а Кунц, хихикая, стал потирать свои маленькие ручки.

— Да, брат, судьбы человеческие неисповедимы! — продолжал Болотов, потрясая руку товарища.

В эту минуту их связывали воспоминания школьной скамьи, где зародившаяся дружба была расторгнута теми путями судеб, которые, по мнению Болотова, неисповедимы.

Андрей Болотов на целую свою и тогда точно так же лохматую голову возвышался над классом. Он всегда сидел на последней скамейке и, запустив «пятерню» в свои лохмы, читал… вечно читал… но не романы, не повести с интересной завязкой, а какие-то странные книги и брошюры о «психологии функции мозга», о «границах нормального мышления» и тому подобном. Ловившие его с этим поличным учителя и гувернеры, раньше чем придумать взыскание за подобную контрабанду, долго и удивленно глядели на всклокоченного семнадцатилетнего философа, а иногда так-таки и забывали наказать его, заводя разговор об интересной теме брошюры.

Тогда Болотов оживлялся и начинал говорить. Долянский и теперь помнил эти диспуты. Как умно, как хорошо говорил он!

С товарищами Болотов не сближался; он, казалось, не замечал их, бродя в толпе, заложив назад свои могучие длани и вечно думая о чем-то.

К соседу по парте он сидел всегда спиной и менее, чем с кем-либо, обнаруживал желание сблизиться. С одним Долянским он иногда перекидывался фразами, но и то мало, а вот теперь вспомнил его почему-то и дружески трясет руку, хорошо и добро глядя в глаза.

Долянский потерял его из виду тотчас же по окончании гимназии. Слыхал он, что Болотов хотел поступить в медицинскую академию, но почему-то не поступил, а уехал за границу в Гейдельберг и вскоре совсем пропал.

— Садись-ка! — хлопнул по дивану Болотов. — Ну а ты как дошел досюда?..

Долянский в двух словах передал, как и что заставило его принять это место, но, говоря, вдруг заметил, что Болотов перестал его слушать и задумчиво глядел в одну точку.

«Он еще страннее стал!» — подумал молодой врач, искоса окинув старого товарища.

— Что?.. Да?.. Такс голодухи? — вдруг опять заговорил Болотов. — Это бывает!.. Да… Ну, мне пора в отделение… Прощай! Еще увидимся… Квартировать тут будешь или в городе?.. А?.. Ну, и я тут живу… Прощай!.. Еще и сегодня увидимся!.. Осмотр будешь с ним делать… — указал он на Кунца. — Ну и меня увидишь… я, брат… над меланхоличками работаю… там есть один интересный субъект… Прощай!