Александр Трусов – Люди и звери (страница 8)

– Чепуха! В Санкт-Петербурге не стреляют животных!

Он пару минут ошарашено смотрел на меня и, наконец, не выдержав, захохотал. Через несколько секунд, сообразив, что подобная фраза в устах человека, несколько дней назад прилюдно застрелившего собаку, звучала, по меньшей мере, нелепо, я присоединился к нему. Отсмеявшись, хотя смешного в нашем разговоре было мало, мы разрядили повисшее в воздухе напряжение.

– Ладно! – все еще улыбаясь, Смолин хлопнул себя по колену. – В конце концов, это дело начальства. Я просто беспокоюсь за тебя. Если ситуацию отыграют назад, как бы нас с тобой не сделали крайними. Ведь это не просто утопленные в ведре котята. Улик в этом деле хватит на пару томов.

– Ты что-то недоговариваешь? Нашел отпечатки?

– Нет! – он покачал головой. – Хотя, по моему мнению, то, что эти люди так тщательно избавились от малейших следов своего пребывания в квартире, свидетельствует об их потенциальной опасности и является, по крайней мере, для меня наиболее существенной уликой. Тут дело в другом. В организме всех крупных собак обнаружены следы протаргола.

А вот это уже было кое-что. Если стилет в шею животному мог вонзить любой мальчишка, то ввести лекарственный препарат мог только человек, хорошо отдающий себе отчет в своих действиях.

– Протаргол? Что-то знакомое. Это какой-то яд?

– Да нет. Обычный препарат, аргентум протеин. Представляет собой желтоватый порошок и применяется для лечения больных гонореей, а точнее, гонорейным хроническим уретритом, циститом или отитом. Его раствором смазывают верхние дыхательные пути и промывают член. Но, помимо всего прочего, он обладает очень интересным фармакологическим действием. Сильная доза, введенная в мышечную ткань, вызывает практически полное обездвиживание мышц.

– Другими словами…

– Другими словами, тот, кому ввели протаргол, будет все чувствовать, но пошевелиться не сможет. Что бы с ним не делали.

– О боже!

Я содрогнулся, представив, что должны были испытывать звери перед смертью. Несчастных животных, пользуясь их абсолютной неподвижностью, пытали, жгли и резали заживо, а они со сведенными судорогой челюстями даже не могли завизжать от боли.

– Вот теперь подумай, – Смолин тяжело поднялся, – выиграет или нет общество от того, что ты не будешь искать этих садистов.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Хмуро уставившись на закрытую дверь, я пытался привести свои мысли в порядок, но царивший в голове сумбур не давал сосредоточиться. Открыв сейф, я достал придвинутую к задней стенке недопитую бутылку водки, плеснул в пластиковый стакан и жадно выпил, не чувствуя ни вкуса, ни горечи. Я понимал, что Смолин, в конце концов, сделает так, как ему скажут, но все-таки меня невероятно бесило, что он, не желая замараться в одиночку, сознательно пришел ко мне, чтобы взвалить на меня часть своих грехов. Не скажу, что это ему удалось в полной мере, я достаточно жесткий человек, но на душе, все-таки, было хреново. Кроме того, меня не покидало предчувствие чего-то плохого. И, самое главное, мне казалось, что о протарголе я слышу уже не в первый раз.

                              * * *

В этот вечер я задержался на службе допоздна. Метро закрывалось через полчаса, поэтому, когда дежурный позвонил и предупредил, что оперативная группа через десять минут выезжает на вызов в сторону моего дома, я искренне обрадовался такой удаче и стал собираться. Убирая дела в сейф, я зацепился взглядом за бутылку, в которой еще оставалось грамм сто. Покончив с последним на сегодня делом, я запер кабинет и спустился во двор.

Сотрудники из второго следственного отдела уже сидели в микроавтобусе. Поздоровавшись, они пропустили меня к окну, дверь захлопнулась, и мы выехали на переливающийся россыпью разноцветных огней проспект.

Я не был коренным петербуржцем, но любил этот город с детства, еще с тех пор, когда мать возила меня сюда на экскурсии и часами заставляла выстаивать в очередях у музеев. Любовь была странной, какой-то рваной и тревожной. В глубине души я до сих пор боялся, что город просто терпит меня и когда-нибудь отторгнет как нечто чужеродное. С тех самых пор, когда отца, наконец, перевели на Адмиралтейский завод, и мы переехали в Ленинград, мне казалось, что источающая суровый холод надменная архитектура постоянно давит на меня своей непостижимой силой и монументальностью. Я не чувствовал в этом городе тепла, но это мне даже нравилось. Стылые ветра, моросящие дожди и проливные ливни, слякотный мартовский снег пронизывали меня насквозь, заставляя трепетать в ожидании чего-то одновременно тревожного, странного и чудесного. Увы, но эти мои детские настроения давно прошли, оставив после себя в моей изорванной душе только сырость и слякоть.

Мы миновали Васильевский остров и выехали на мост. На волнах Невы покачивались расплывчатые отражения неоновых огней, там и тут ночь вспыхивала разноцветной рекламой ресторанов и клубов, а вдалеке светился у набережной подсвеченный прожекторами силуэт крейсера «Аврора».

– Может, тебя в «Забаву» подвезти? – посмеиваясь, предложил мне старший группы, показав на сверкающий огнями списанный теплоход, в котором теперь располагался один из самых известных в городе стриптиз-баров. – Сделал дело – кончай смело!

В машине засмеялись. Я огрызнулся в ответ и устало привалился головой к окну.

– Кто из вас пил, гады? – водитель яростно протирал запотевшее стекло.

Ответом ему был очередной взрыв смеха. В этой компании измученных постоянным напряжением, ожесточенных мужчин, вынужденных круглосуточно разгребать дерьмо одного из красивейших городов мира, я не был «белой вороной».

Меня высадили в трех кварталах от дома под сочившееся октябрьской моросью небо. Свернув с проспекта на боковую улицу, я сразу окунулся в нарушаемую лишь легким шорохом шелестящих по асфальту капель тишину. Разбрызгивая мелкие лужи, промчался автомобиль, и я снова остался один. Миновав тускло освещенный магазин, я свернул за угол. Здесь я мог пройти напрямик и сэкономить минут двадцать, которые предпочитал потратить на драгоценный сон своего измученного тела.

Выстрелы я услышал, когда шел через небольшой пустырь за кооперативными гаражами. Стреляли три раза с задней стороны ограничивающих микрорайон шестнадцатиэтажек с промежутком примерно в полминуты. Этого времени мне вполне хватило на то, чтобы определиться со своими дальнейшими действиями. Ввязываться в очередную историю у меня не было ни малейшего желания, но я ужасно хотел спать, поэтому вместо того, чтобы свернуть, пошел дальше, прямо по чавкающему под ногами покрытию расположенного за школой футбольного поля. Скорее машинально, чем осознанно, я переложил пистолет из кобуры в боковой карман плаща.

Метрах в ста от дома в небольшом тупике стоял автофургон. Боковую стенку кузова пересекала желтая надпись «Спецтранс». В кабине было темно, и я сначала решил, что там никого нет. Только подойдя ближе, я увидел тлеющий огонек сигареты. В это время дождь пошел сильнее. Я поднял воротник и постучал в стекло.

– Чего тебе? – приоткрыв дверцу, на меня недовольно уставился усатый мужик.

– Выстрелы слышал?

– А, это! Пересрал, что ли? Не ссы! Это наши котов гоняют.

Увидев, что я не реагирую, он сердито бросил:

– Ну, че зыришь? Вали домой, парень, пока яйца не отстрелили!

Он попробовал захлопнуть дверцу, но я подставил корпус. Шофер, несмотря на то, что прекрасно видел, где я стою, специально ударил дверцей мне по плечу, на сто пятьдесят процентов обеспечив появление синяка.

– Ты что, парень? – его рука потянулась куда-то назад, возможно, за монтировкой или гаечным ключом.

– Документы! – попросил я пока еще вежливо и закашлялся.

– Что?! Ты че, рехнулся? – похоже, он был искренне удивлен.

– Покажи разрешение на отстрел!

– Да пошел ты на хрен!

По всей видимости, наша дискуссия могла зайти в тупик. Я уже собирался полезть во внутренний карман за удостоверением, когда появился новый персонаж. Из темноты с противоположной стороны кабины вышел человек в комбинезоне с пневматическим ружьем. Левой рукой, затянутой в резиновую перчатку, он держал за хвост мертвого кота. Голова животного с перекошенной в агонии пастью колотилась с тупым звуком по асфальту.

– Опять с дитилином переборщили! – мужчина с досады плюнул на землю. – Сдох почти сразу, только дергался сильно. Эй! – тут он увидел меня. – А это что за хер?

– Ты прикинь, Палыч! Разрешение требует! – шофер хохотнул.

– Пусть у своей Маньки требует!

Мужик обошел машину и встал напротив меня. Мертвый кот по-прежнему покачивался у него в руке. На какое-то мгновение мне показалось, что мужик сейчас швырнет мне этот труп прямо в лицо, но вместо этого он медленно поднял дуло ружья на уровень моего живота. Ситуация постепенно становилась абсурдной. Я, конечно, был уверен, что он не выстрелит, но выражение его прыщавого лица могло поколебать любую уверенность. Он спокойно буравил меня глазами, в которых заледенело выражение презрительной отстраненности. Наверняка, с тем же самым выражением он несколько минут назад целился в кошек.

– Если не хочешь обосраться, вали отсюда! – прыщавый упер ружейное дуло мне в живот.

– Лады! – примирительно улыбаясь, я поднял открытые ладони вверх. – Как скажете, ребята! Но только после того, как вы покажете бумаги.