Александр Трусов – Люди и звери (страница 2)

– Нет, – Кузьмич с сожалением покачал головой. – Я уж было сам к ним хотел пойти, когда этот мудак с пятого этажа поднял хай, что его заливают. Но они не звали.

– Странно. Может, труба у них лопнула, тогда они обязательно должны были вас вызвать. А технический акт ума не хватило составить? Ведь положено же.

Кузьмич только развел руками.

– Когда они въехали к Сосновской?

– Да кто его знает, – Синицын снял фуражку и зачесал длинной худой пятерней волосы на затылок. На его высоком лбу осталась натертая околышем красная полоска. – Документов никаких нет. Соседи говорят, что не раньше мая.

– А соблюдение регистрационного режима проверить не догадались?

– Так ведь нет там уже никого недели две, – лейтенант пожал плечами и виновато посмотрел на меня. Мы оба понимали, что за четыре месяца он был обязан хотя бы поинтересоваться документами новых жильцов, но выяснять вопрос о служебном несоответствии при постороннем ни он и ни я не хотели. – Сосновскую, кстати, в последний раз видели тоже весной.

– Сколько ей было лет?

– Семьдесят два, – ответил Синицын и как-то по-особому посмотрел на меня. – Вы думаете, что надо проверить морги?

– На предмет поступления туда неопознанных трупов семидесятилетних женщин? Еще успеем.

Я обвел взглядом окна. Из большинства из них выглядывали любопытные лица. К оконному стеклу кухни пятого этажа прямо над нами прижималось дряблое, словно обиженное лицо какого-то мужчины. На голове его сверкала лысина, а пучки седых волос по окружности были всколочены и торчали вверх. По всей видимости, это и был «герой сей драмы» Митькин.

– Ладно, пошли уже. Стоим здесь как три тополя.

Мы вошли в подъезд. Поднимаясь по темной, пропахшей щами и кошками лестнице, я буквально всей кожей ощущал, как за каждой дверью к нашим шагам прислушиваются чьи-то настороженные уши.

Митькин нам открыл сразу, без всяких этих дурацких «Кто там?» и «Покажите удостоверение!». Впрочем, это было бы глупо, ведь минуту назад он прекрасно видел из окна одетого в милицейскую форму участкового. С Кузьмичем у него, по видимому, были давние счеты, поскольку прямо в прихожей они затеяли перепалку на тему, кто к кому не пришел и кто куда теперь должен идти. Оставив их обмениваться любезностями, мы с Синицыным, не спрашивая разрешения, молча прошлись по квартире, осматривая потолки. В принципе, состояние их было удовлетворительным, но в нескольких местах, а именно в ванной, а также в районе перегородок туалета с прихожей и большой комнаты с кухней, действительно были хорошо видны следы относительно недавних подтоплений. Желто-коричневые разводы змеились по стыкам потолка со стеной. Кое-где свисала бахрома обсыпавшейся побелки. Но самое жалкое зрелище собой представляла кухня. Когда-то потолок здесь оклеили обоями, которые теперь пузырились и топорщились во все стороны. В углу у окна виднелось большое грязное пятно.

Митькин, что, впрочем, и следовало ожидать, не врал. Но вот его заявление о бандитском притоне было, скорее всего, явным преувеличением. Даже сейчас, атакуя его с двух сторон, мы не смогли от него добиться ничего вразумительного. Ни выстрелов, ни криков, ни громкой музыки, ни шума драк, как оказалось, он никогда ни слышал. Только иногда, как ему удалось вспомнить, сверху доносилась непонятная возня и подозрительные шаги.

– Что вы имеете ввиду?

– Ну, как вам сказать. Словно кто-то как разбежится, а потом затормозит резко или шарахнется. И шаги какие-то мелкие, маленькие.

– То есть? Детские, что ли?

– Да хрен его знает! Нет, наверно. Какие-то легкие, мягкие и быстрые. Топ-топ-топ, а потом вдруг бац! – смотреть на Митькина, когда он, раздувая щеки, пытается изобразить передвижения соседей по потолку, было довольно забавно. – Пару раз даже что-то разбили.

– Вы, я смотрю, на уши не жалуетесь.

– Да тут акустика мощная, товарищ подполковник, – вмешался Синицын. – Дом старый, перекрытия деревянные, обшиты дранкой. Поэтому и влага быстро просачивается.

– Да, и вонь еще эта! – Митькин сердито посмотрел на Кузьмича, словно подозревая его в том, что именно он является источником неприятных запахов.

– Вонь?

– Ну да! Постоянно воняет какой-то гнилью.

Краем глаза я заметил, что Синицын многозначительно посмотрел в мою сторону. Я решил не уточнять вслух, что если с момента исчезновения Сосновской прошло действительно несколько месяцев, то ее труп за это время мог испортить обоняние всем жителям в радиусе не менее двух кварталов. Лето в этом году было жарким.

– Может, собака их срет!

– Какая собака?

– Да сука какая-то иногда лает или воет по ночам.

Я обернулся к участковому.

– В рапорте этого нет.

– Не знаю, – Синицын недоуменно пожал плечами. – Никто из соседей о собаке не рассказывал.

Я понимал, что достаточных оснований для взлома квартиры у меня нет. Но что-то меня, как говорится, зацепило. Конечно, никакой собаки там сейчас не было, иначе бы, если постояльцы действительно съехали две недели назад, она бы уже всему дому не давала спать, воя от голода.

Обитую черным дерматином дверь Кузьмич вскрыл виртуозно, буквально за несколько секунд. Отжав лезвием небольшого топорика язычок замка, он одновременно надавил плечом, и дверь с цифрой «72» распахнулась. Возраст хозяйки и номер квартиры странным образом совпадали, но в нашей жизни такое количество подобных мелких совпадений, что годам к десяти уже перестаешь обращать на них внимание.

Квартира показалась мне очень знакомой, и лишь через несколько минут я сообразил, что квартира Митькина, которую мы только что осмотрели, имела точно такое же расположение. В комнатах был относительный порядок, старая, еще советская мебель аккуратно расставлена, а ящики закрыты. Внимательно осмотрев легкий налет пыли, я не заметил ни стертых поверхностей, ни отпечатков пальцев. В выложенной голубым кафелем ванной и в тех местах, с которых, как говорится, капало на Митькина, было сухо. Ни разбросанной одежды, ни грязной посуды, ни окурков, ни каких-либо других следов недавнего пребывания людей в квартире не было. Мисок для собачьей еды и ковриков или подстилок тоже не наблюдалось. И только когда я, сопровождаемый дышавшими мне в затылок Синицыным и Кузьмичем, вошел на кухню, стало вдруг как-то сразу тоскливо и неуютно. Бросив один лишь единственный взгляд под стоявший у подоконника стол, я сразу обратил внимание на затоптанные следами грязных башмаков бурые пятна, темневшие в самом углу на стыке двух плинтусов. Остальной пол, покрытый дырявым линолеумом, был тщательно вымыт.

– Сдвиньте стол к мойке, – попросил я.

Присев с Синицыным над странными пятнами, мы, не глядя друг на друга, оба понимали, что без следственной группы нам не обойтись. Эта загустевшая, покрытая месячной давности коркой кровь могла появиться откуда угодно, начиная от пореза на пальце, полученного во время разделки мяса, и заканчивая текущими проблемами приглашенной на один вечер проститутки. Но никто из нас за это поручиться не мог.

– Ешкин кот! – прервал повисшую тишину легкий мат слесаря.

Я обернулся, подумав, что он тоже заметил кровь, но Кузьмич смотрел не на пол, а на потолок. Посмотрев в том же направлении, я судорожно сглотнул. Один из углов потолка был покрыт темными разводами. Там где была видна подбитая к лагам дранка, свешивались пропитанные черной массой опилки и куски стекловаты. Штукатурка, ранее прикрывавшая это место, осыпалась на мойку и плиту, судя по всему, совсем недавно, поэтому и осталась неубранной.

По всей видимости, наше путешествие шестым этажом не закончится. Эти разводы мне очень не нравились. К тому же, глядя на них, я вдруг понял, где находится источник легкого пряного аромата, присутствие которого все это время не давало покоя моему подсознанию.

Висячий замок на чердачном люке оказался новым, но для имевшего явные задатки взломщика Кузьмича он не представлял никаких затруднений. Легкий нажим фомкой, и треснувшие дужки отлетели в сторону, чуть не задев лейтенанта. До расположенного над 72-й квартирой участка нам предстояло пройти всего лишь несколько пролетов по сумрачному, заваленному какой-то рухлядью проходу, но никто из нас, стоя у распахнутого люка, не решался сделать первый шаг. Даже здесь, несмотря на выбитые слуховые окна, приторный запах разложения ощущался столь явственно, что моментально вызывал тошноту и головокружение. Переглянувшись с побледневшим участковым, который непроизвольно схватился за кобуру, я понял, что в списке героев я сегодня на первом и последнем месте, подобрал полы финского плаща и сделал шаг в слежавшуюся пыль.

За свою карьеру я видел немало трупов, в том числе и детских, истерзанных и изуродованных, но никогда я не испытывал подобного шока. Нет, это была не Сосновская. Между двумя балками, как раз над тем местом, где на кухонном потолке страшной абстракцией растеклись багровые пятна, лежали десятки мертвых животных. Сваленные в одну кучу, полуистлевшие, прогнившие и относительно свежие трупы цеплялись друг за друга одеревеневшими лапами и застывшими в страшных оскалах пастями. Кое-где попадались щенки с раздавленными черепами, но в основном это были взрослые собаки. У многих было перерезано горло или пропалена до голой кожи шерсть. Некоторые были разрезаны так, что понять истинную причину смерти было невозможно. У одной из болонок из шеи в сгустке запекшейся крови и почерневшей шерсти торчал обломок узкого лезвия.