Александр Трапезников – Ночные окна (страница 48)

– Ясно, – сказал я, проглотив наконец ветчину.

– Не то выведут в лес и расстреляют, – добавил Левонидзе. – Теперь что касается Олжаса. Мой приятель из казахского посольства дал ценную информацию. Но сначала я советую вам где-нибудь присесть. Чтобы башкой не грохнулись.

– Мне вчера ночью пепельницей в голову заехали – и то ничего, – отозвался Волков-Сухоруков. – Говори уж.

Я тоже сейчас мог не опасаться за свою «крышу», там уже нечего было сотрясать после двух ударов. Поэтому приготовился слушать стоя.

– Как хотите! – пожал плечами Георгий. – Сами потом не пеняйте. Дело в том, что Олжас Сулейманович Алимов пять лет назад… скончался от сердечного приступа. Это совершенно достоверно.

Волков-Сухоруков в изумлении присвистнул.

– Значит, у нас здесь все-таки – Нурсултан? – спросил я.

– Не торопись, – усмехнулся Левонидзе. – Нурсултан, брат-близнец Олжаса, действительно сидит в психиатрической лечебнице, только не в Чимкенте, а в Алма-Ате. Из-за какой-то путаницы тебе дали неправильную ориентировку. Мы можем хоть сейчас связаться с главврачом больницы. Что, впрочем, я уже сделал час назад.

– Так что же получается? – теперь уже настала моя очередь спрашивать. – Кто же этот Олжас?

– Я получил ответ и на этот вопрос от своего приятеля из посольства, – сказал Левонидзе. – Видите ли, друзья, пятьдесят лет назад у крупного партийного работника в Казахстане Сулеймана Алимова в один прекрасный день родилась… тройня. И все – близняшки.

– Третий брат? – спросил Волков-Сухоруков.

– Нет, третьей была сестра, – ответил Георгий. – Не будем сейчас вдаваться в их семейные отношения. Но все они были очень дружны. Особую привязанность сестра, звали ее Тазмиля, испытывала почему-то именно к среднему брату – Олжасу. Он также делился с ней своими секретами, даже когда учился в МГИМО, и позже. Но у нее, как и у старшего братца Нурсултана, было не все в порядке с психикой. Она все время – хотела стать… мужчиной.

– Вон оно что! – Я уже начал догадываться. Но Волков-Сухоруков пребывал в неведении.

– Ну и что с того? – спросил он.

– А то, – торжествующе ответил Георгий, – после смерти Олжаса Тазмиля наконец-то осуществила свою идею-фикс. К тому же, и время сейчас удобное – свобода! – делай, что хочет твоя левая нога.

– При чем тут нога? – Волков-Сухоруков пыхнул трубкой. – Говори яснее.

– Она сменила пол, – сказал я. – Стала транссексуалом.

– Точно! – кивнул Георгий. – Это мне было поведано под большим секретом. Сами понимаете… К чему выносить сор из избы уважаемого семейства? Правда, сам-то Алимов уже давно в гробу, но все же. А Тазмиля стала Олжасом. Ей это было нетрудно сделать – я имею в виду не саму операцию по смене пола, а внутреннее преображение. Кроме того, она хорошо знала личную жизнь своего братца-дипломата. А поскольку еще и похожа как две капли воды… Отличить трудно, даже друзьям. Впрочем, она не особенно любит с ними встречаться. В основном, ездит по заграницам, денег достаточно. И пьет.

– Это понятно, – произнес я. – У транссексуалов обычно стремительно развиваются всякие болезни и фобии. Чаще всего – наркомания и алкоголизм.

Волков-Сухоруков еще сильнее запыхтел трубкой, просто стал напоминать грибовидное облако.

– Однако это не снимает с нее подозрения в убийстве Ползунковой, – сказал наконец он. – Будь она хоть Тазмиля, хоть Фатима, хоть сама Фата-Моргана!

Мы были вынуждены с ним согласиться.

Шиманский приехал в одиннадцатом часу и – что весьма удивительно! – без привычного эскорта из бронированных автомобилей и роты секьюрити. Всего лишь один джип «чероки» с тонированными стеклами и шофер-телохранитель. Я встретил его у ворот клиники, поскольку он связался со мной по мобильному за десять минут до этого. Сергей и Геннадий были на посту, а в проснувшемся таборе продолжалось безудержное веселье – чисто русская национальная забава. Джип с Шиманским даже не хотели пропускать, пока Владислав Игоревич не бросил на серебряный поднос с рюмкой водки несколько купюр.

– Что это у вас тут творится? – спросил он у меня, протягивая руку. У него была спортивная подтянутая фигура, волевое лицо, но на темени – плешка, размером с чайное блюдце.

– Ничего особенного, – ответил я. – Народ гуляет. Сегодня же воскресенье.

– Очень уж широко, с размахом. А где Зуб?

«Хотя бы ради приличия поинтересовался сначала дочерью!» – подумал я. Шиманский мои мысли угадал.

– Надеюсь, вы оградили Анастасию от всего этого беспредела? – сказал он и кивнул в сторону табора.

– Насчет «беспредела» – вам лучше знать, – буркнул я, начиная закипать. Он всегда вызывал у меня сильное раздражение. – А ваш Зуб копается в вертолете. Лопасти отвалились, вот он их и приваривает.

– Ладно, мы же с вами союзники! – примирительно произнес Владислав Игоревич, пытаясь даже похлопать меня по плечу. Хорошо хоть – не потрепать по щеке, как это принято у американцев. Я слышал, что Шиманский уже имел вид на жительство в Штатах. Туда ему и дорога. Союзничек. Магнат вроде бы вновь умудрился прочесть по моему лицу то, о чем я думал. Как это у него получается? Впрочем, умный финансист сродни психологу и психиатру.

– Слухи о моем бегстве за границу несколько преждевременны, – сказал он. – Эта страна мне пока что не надоела.

«Не все еще высосал», – усмехнулся я про себя.

– Но я всерьез хочу обсудить с вами, Александр Анатольевич, перевод Насти в одну из клиник Швейцарии. Вы, разумеется, поедете вместе с ней. У вас там даже будет своя практика. Что скажете? Готовы пойти на такой шаг?

– Скажу, что ваше предложение в настоящий момент лишено смысла. Настя выздоравливает. Смена обстановки ей только навредит.

Шиманский поджал тонкие губы, явно недовольный моим ответом.

– Хорошо, обсудим это позже, – произнес он. – Давайте пока прогуляемся по вашему замечательному парку, прежде чем я увижу дочь.

– Вопрос: захочет ли она вас видеть? – сказал я.

– Ерунда! – отмахнулся он, привыкший только повелевать, топтать и размазывать. – Вы же доктор, заставьте ее, в конце концов. Ну, внушите там что-нибудь, вы же, я слышал, умеете. Это же просто.

– Просто? – переспросил я. – Заставить полюбить? Не смешите меня, Владислав Игоревич. Есть вещи, повлиять на которые медицина бессильна. Например, устойчивое отторжение имплантированного чужеродного органа.

– Не понимаю, о чем вы? – хмуро проговорил Шиманский.

Мы уже шли по парковой аллее. Разговор становился все более интересным. Позади, на приличном расстоянии двигался шкафообразный шофер.

– Не понимаете, и ладно, – сказал я. – Но нельзя полюбить человека, который всю жизнь унижал тебя, насмешничал, издевался, оскорблял, ломал, что говорится, через колено. Словно куклу, которую нужно именно сломать, оторвать ручки и голову.

– Это вы… о нас с Настей, что ли? – Шиманский остановился.

Встал и я, решив высказать до конца все, что думаю.

– Да вы в своем уме? – сердито спросил он.

– А как вы думаете? Конечно. Анастасия мне много рассказывала, какой вы. Вы не отец. Звери так не поступают со своими детенышами. А теперь вдруг в вас что-то «проснулось»? Решили очиститься? Сомневаюсь.

– Да вы знаете, что я могу сделать с вами за такие слова? – угрожающе спросил он.

– Ну что? Укатать меня в тюрьму? Лишить медицинских дипломов, лицензии? Сжечь клинику? Или упрятать в сумасшедший дом, в палату № 6? Но вы и такие, как вы, всю страну превратили в клинику для идиотов, заперли в палате, только не № 6, а № 666. Поскольку это число у вас клеймом на лбу. Уезжайте. И отсюда, из моего Дома, и вообще – из России. Нечего вам тут больше делать. Уезжайте.

Я замолчал, поскольку несколько переволновался, и вновь стала болеть голова.

– Я вас в порошок сотру, – сказал господин Шиманский. – Вот уж действительно, вы сами подсказали решение – психлечебница по вам плачет. Самое место. У меня министр здравоохранения кореш. Создадим врачебную комиссию и упакуем вас в смирительную рубашку как миленького. Если только вы не предпочитаете место на кладбище. Где-нибудь за чертой города.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Но ведь я еще не закончил. Сначала вернемся к вопросу с Анастасией. Я недаром произнес фразу, что вы ей – не отец. Вскрылись некоторые обстоятельства, которые дают мне моральное право запретить свидание якобы «отца» с якобы «дочерью».

– Это еще что такое вы выдумали? – спросил он, но теперь уже менее грозно. Видно, выстрел попал в цель.

– Данные обстоятельства проясняют мне ваше жестокое отношение к Анастасии, – продолжил я. – На ее матери вы женились тогда, когда она уже была беременна. Чужой ребенок, только и всего. В этом нет ничего плохого, напротив, выглядело бы даже благородно, но лишь в том случае, если бы вы относились к ней как к своей собственной дочери. Я не знаю, почему так не произошло. Наверное, особенности вашей психики. Возможно, вы больны и могли бы стать моим пациентом, при желании. Я бы не отказался, поскольку это интересный случай. Но вы все тридцать лет, выдавая Анастасию за родную дочь, ненавидели ее, культивировали в себе эту ненависть. Лучше бы вы убили ее сразу, что ли. Не мучили бы ни ее, ни себя.

– Откуда… откуда вы это знаете? – спросил Шиманский, плохо скрывая растерянность.

– Из дневника Елены Глебовны Стаховой, – ответил я, пожимая плечами. Мы уже дошли до пруда и остановились на берегу. – Не надо много болтать в постели со своими любовницами. Там вообще встречаются чрезвычайно интересные вещи. И о Ползункове, дружке вашем. И не только о вас, но и о других тоже. Которые с этим же числом на лбу ходят. Да вы, Владислав Игоревич, и приперлись-то сюда не за Анастасией, а за этим дневником и кассетами. Не так ли?