Александр Трапезников – Ночные окна (страница 37)

– Не надо было накалывать на кактус Принцессу, – заметил я. – Тогда бы клинике достались твердые десять миллионов. А теперь – шиш. Сам виноват. И вообще, веди себя тише. Не пили воздух руками.

– Нет, надо что-то делать, предпринять что-то, как-то изменить ситуацию!.. – твердил мой помощник, меряя шагами комнату. Казалось, он даже и не слышал моих слов.

– Поздно, – сказал я вполне равнодушно.

– Ничего не поздно! – Георгий уставился на меня, будто впервые увидел. – Да, я совершил ошибку с этой… кошкой. Но мне же ее и исправлять.

– Что ты задумал? – Тут уж я немного забеспокоился: у него был слишком возбужденный вид. Глаза пылали каким-то безумным пламенем.

– Она сейчас в гроте? Пойду поговорю с ней для начала.

– Не вздумай. Ты же себя с головой выдашь. Тебе надо успокоиться. Выпей валерьянки. Изменить уже ничего нельзя.

– Можно! – вдруг очень хладнокровно произнес он. И добавил: – Ты только мне не мешай.

Попробуйте остановить бронемашину, которая уже набрала скорость? Мне это сделать не удалось. Левонидзе выскочил из комнаты, едва не сбив с ног поэтессу, также явно чем-то взволнованную.

– Полоумный! – процедила сквозь зубы она. – Даже не извинился. Куда это ваш друг так торопится? Котировки акций упали?

– У него срочное деловое свидание, – ответил я. Мне хотелось догнать его, но пройти мимо Ахмеджаковой не получилось. Она ухватила меня за руку и помахала перед лицом большим желтым конвертом.

– Смотрите, что я получила из Америки! – возмущенно сообщила Зара Магометовна. – С моего московского адреса переслали сюда.

– Может быть, потом? – предложил я. Это было ошибкой. Никогда нельзя отказывать пациенту, когда он приходит к тебе с какой-то просьбой или просто выговориться. Но я был очень встревожен поведением Георгия. Ахмеджакова изменилась в лице, обиженно поджала губы.

– За что же я плачу вам деньги? – с вызовом сказала она. – За удовольствие каждое утро видеть вашу глухонемую мегеру с выпяченной губой? Я ее просто-таки ненавижу. Я боюсь. Мне кажется, она хочет меня удушить. Сегодня же съеду из вашей клиники!

– Присаживайтесь, – мягко сказал я. – И прошу прощения. А на Параджиеву не обращайте внимания и не опасайтесь, она идеальная медсестра. Мухи не обидит. Так что за письмо вы получили из Штатов?

– Мухи… – повторила раздраженно Ахмеджакова, но все же уселась в кресло. – Мухи, может быть, и не прихлопнет, но когда она меняет мне постельное белье и держит в руках подушку, у нее такой жуткий взгляд… что меня мороз продирает по коже!

«Не надо каждую ночь мочиться в кроватку», – хотелось сказать мне; я бы, на месте Параджиевой, тоже страстно желал бы задушить такого энурезного пациента.

Между тем поэтесса вытащила из конверта ксерокопию фотоснимка. На нем была запечатлена она сама, но все лицо – в мелких рваных дырочках. Как решето.

– Смотрите! – сказала Ахмеджакова, бросив снимок на стол. – Полюбуйтесь, что прислал мне мой бывший муженек, Гельманд!

– Это тот, в инвалидном кресле? Который бросает дротики? – Я стал разглядывать ксерокс на свет.

– Ну! Он. С-скотина. Морда жидовская.

– Не надо так.

– А что мне прикажете думать? Прислал какой-то дуршлаг, издевается, унизил мой божественный лик, а я должна выбирать выражения, еще и жалеть его? Поеду в Штаты и сломаю ему правую руку. Которой он метает дротики. И левую тоже, на всякий случай. Нет… Я лучше дам некролог в газете о его смерти. Скоропостижно скончался от простаты великий русскоязычный драматург, и так далее. И пошлю вырезку ему. Потом буду эти некрологи публиковать каждые три месяца – у меня много знакомых главных редакторов…

Я еще примерно около сорока минут выслушивал Зару Магометовну, пока она немного не угомонилась, даже порозовела от облегчения. Но весь поток ее брани застрял во мне. Так оно всегда и бывает – я принимаю на себя весь негатив своих пациентов.

– Пойду слагать стихи, – с воодушевлением сказала она. – Из меня сейчас так и льется, так и льется!..

Она упорхнула, а я, немного подождав, сам торопливо покинул комнату с фальшивым камином. И направился через парк к гроту.

Сначала мне навстречу попались увлеченные беседой Тарасевич и Кадлистрат, затем – одиноко прогуливающийся Сатоси, а за ним – будто выискивающий что-то на земле Бижуцкий. В теремке весело болтали пилот Зубавин и Лена Стахова, рядом застыл, прислонившись к дубу, Стоячий, а из-за кустарников выглядывал Волков-Сухоруков, чье присутствие можно было обнаружить и по дымку из трубки. Еще кто-то (я не успел разглядеть) свернул с аллеи при моем приближении на боковую тропку и быстро скрылся. Когда я выбрался на дорожку, вдоль которой росли мексиканские кактусы, то увидел Левонидзе. И сразу понял, что случилось нечто непоправимое…

Он шел, покачиваясь, словно был пьян. Одежда запачкана известью, волосы всклокочены, лицо тоже измазано грязью. Но главное – кровь. Она была на ладонях, подбородке, воротнике рубашки и коленках. Я испугался, что сейчас Левонидзе налетит на один из кактусов, напорется – так сильно его шатало. Ринувшись вперед, едва удержав его тело от падения, я сильно встряхнул моего помощника. Он несколько пришел в себя, узнал меня и прошептал:

– Я… я не убивал ее… это не я…

– Что случилось? – тоже шепотом спросил я. – Где Ползункова?

– Там! – Георгий махнул рукой и сторону грота. И добавил: – Я оттащил ее вниз… еще глубже, в пещеру… в катакомбы…

Мне пришлось снова потрясти его, чтобы он окончательно пришел в чувство.

– Говори, – произнес я. – Все как было.

Здесь, на дорожке между кактусами, оставаться было неразумно, опасно – я повлек Георгия за собой к гроту. Мне надо было увидеть все своими глазами. По пути он стал рассказывать:

– Я хотел лишь убедить ее в глупости этой затеи – приют для бездомных кошек! В стране столько нищих, куска хлеба не имеют, а она… Церетели! Но поверь, Саша, у меня даже в мыслях не было ее убивать!

– Ты успел с ней поговорить?

– Нет. Когда я вышел из дома, меня остановила Харченко, пристала с какой-то ерундой: дескать, пусть закажут в фильмотеке ее старые ленты, она хочет устроить общий кинопросмотр – для всех, будто кто-то так и жаждет видеть ее рожу с экрана – вживую-то уже надоела!

«Это она ради Гамаюнова старается», – подумал я, продолжая внимательно слушать сбивчивый рассказ Левонидзе.

– Едва я от нее отвязался – попался «под ноги» Гох, этому, видите ли, нужен новый рояль, у прежнего клавиши фальшивят, рассохлись. Вот прямо вынь и положь! Все бросай и беги в музыкальный магазин! Вот ур-роды, как ты с ними только управляешься?

– Потому я и психиатр, а ты хозяйственник и следак.

«А еще, возможно, и убийца», – мелькнула у меня мысль.

– Я потерял, наверное, полчаса, – продолжил Георгий; мы уже подошли к гроту. Площадка перед ним была вся затоптана. – Ко мне по дороге прицепился Бижуцкий со своей дурацкой историей, которую он так никому и не может дорассказать. Я его прогнал, а когда вошел в грот, то… увидел ее. Она сидела на скамейке, но была вся в крови. Горло перерезано. От уха до уха. Голова еле держалась. О черт! Уж чего только я в жизни не видел, но это… Не для слабонервных.

Мы вошли в грот – я первый, Левонидзе за мной. Скамейка теперь была пуста. Но на ней, на земле и на каменной стене – следы крови. В глаза бросалась и надпись, сделанная также кровью на низком потолке грота: «Врата ада», а от нее вела жирная стрелка по направлению к лазу. Вход в катакомбы, которые бог знает где кончаются, может быть, в центре Земли, действительно у порога преисподней.

– Я испугался, – промолвил Георгий, поймав мой вопросительный взгляд. – Помочь ей было уже ничем нельзя, а на меня, сам понимаешь, пало бы первое подозрение. Все знают, весь обслуживающий персонал, как я к ней относился! Терпеть не мог. Да еще это завещание! Ты же сам стал бы меня обвинять. Не пойму, что на меня в тот момент нашло. Я потащил ее вниз, через лаз, в катакомбы. Решил спрятать в каком-нибудь соляном штреке.

– И спрятал?

– Да. Что же теперь будет? Что делать?

Я молчал, поскольку сказать мне было просто нечего. Самые разные мысли крутились у меня в голове. Главное – лжет Левонидзе или говорит правду? А если все так и было, как он говорит, то кто же убийца?

– Я не убивал, – вновь повторил мой помощник.

– У тебя есть фонарик? – спросил, наконец, я, нащупав в кармане спички. – Полезли, покажешь мне, где ты спрятал тело.

Когда мы спустя какое-то время выбрались из мрачных, сырых катакомб и покинули грот, ослепленные ярким Солнечным светом, то окружающий мир, показался мне в сравнении с подземельем подлинным раем. По крайней мере, вдохнул я чистый свежий воздух с огромным облегчением. Откуда-то издалека доносились звуки бубна и надрывный плач гитар.

– Ну, и что скажешь? – хмуро спросил Левонидзе. – Думаешь, это дело рук цыган?

– Я пока вообще ничего не думаю, – отозвался я. – Никаких предположений у меня нет. И совершенно не представляю, что теперь делать. Но факт остается фактом: Ползункова убита. И произошло это в нашей клинике. Репутация Загородного Дома погибла окончательно. Однако в любом случае оставлять там, в соляном штреке, труп нельзя, не по-человечески.

– Что же ты предлагаешь – вытащить его и отнести в. дом? Да меня сразу же Волков-Сухоруков и арестует. А заодно, может быть, и тебя. А когда вскроется завещание, то для суда все станет яснее ясного: прямой мотив зарезать ее имелся только у нас. Ну, ты, возможно, еще и отвертишься, а вот я… Меня точно посадят. Все улики против. – И он поглядел на свои испачканные в крови руки.